Мама починила байк. Поехала прокатиться.
Шлем надела?
Да. Я заставил. Куртку тоже.
Молодец. В этой куртке брони на +5 больше, чем в остальных
Здорово. ЯТЛ. Счастливого полета.
Если погибну, не забывай убирать комиксы в пакеты. ЯТЛ тоже.
Потом говорить стало не о чем. Уэйн потянулся за пультом дистанционного управления, включил телевизор и нашел «Губку Боба» на Никелодеоне[117]. Его официальная позиция состояла в том, что он вырос из «Губки Боба», но мать уехала и он мог пренебречь официальной позицией и делать, что ему нравится.
Залаял Хупер.
Уэйн встал и подошел к смотровому окну, но Хупера больше не было видно. Большая собака исчезла в белых водяных испарениях.
Он внимательно прислушался, не возвращается ли мотоцикл. Ему казалось, что мать отсутствует уже больше, чем пять минут.
Глаза у него сменили фокус, и он увидел телевизор, отраженный в смотровом окне. Губка Боб был в шарфе и разговаривал с Санта-Клаусом. Санта воткнул стальной крюк в мозги Губке Бобу и бросили его в свой мешок с игрушками.
Уэйн резко повернул голову, но Губка Боб разговаривал с Патриком и никакого Санта-Клауса не было.
Он возвращался к дивану, когда наконец услышал у входной двери Хупера, чей хвост постукивал, как утром: тук-тук-тук.
— Иду, — сказал он. — Придержи лошадей.
Но, когда он открыл дверь, там был вовсе не Хупер. Там был низкорослый, волосатый и толстый человек в спортивном костюме, сером с золотыми полосами. Голову его местами покрывала щетина, словно у него была парша. Над широким приплюснутым носом выпучивались глаза.
— Здравствуй, — сказал он. — Можно воспользоваться телефоном? Мы попали в ужасную аварию. Наш автомобиль только что сбил собаку. — Он говорил сбивчиво, как будто читал текст роли, лежавший у него перед глазами, но не всегда мог разобрать слова.
— Что? — спросил Уэйн. — Что вы говорите?
Уродливый человек бросил на него встревоженный взгляд и сказал:
— Здравствуй? Можно воспользоваться телефоном. Мы попали в ужасную аварию? Наш автомобиль. Только что сбил собаку! — Слова были те же самые, но с ударениями в разных местах, как будто он был не уверен, какие предложения были вопросительным, а какие — изъявительными.
Уэйн смотрел мимо уродливого человечка. На дороге он увидел нечто вроде свернутого в рулон грязно-белого ковра, лежавшего перед автомобилем. В бледном клубящемся дыму трудно разглядеть как машину, так и белое возвышение. Только, конечно, это был не свернутый в рулон ковер. Уэйн точно знал, что это такое.
— Мы его не видели, а он был прямо на дороге. Наш автомобиль его сбил, — сказал человечек, указывая через плечо.
В тумане, рядом с передним правым колесом, стоял высокий мужчина. Он наклонился, положив руки на колени, и смотрел на собаку каким-то исследовательским взглядом, словно чуть ли не ожидал, что Хупер снова поднимется.
Маленький человек глянул себе на ладонь, потом снова поднял глаза и сказал:
— Это была ужасная авария. — Он обнадеживающе улыбнулся. — Можно воспользоваться телефоном?
— Что? — снова сказал Уэйн, хотя прекрасно все слышал даже сквозь звон в ушах. В конце концов, тот теперь уже три раза произнес одно и то же, почти безо всяких изменений. — Хупер? Хупер!
Он протиснулся мимо маленького человечка. Он не побежал, а быстро пошел дерганым и скованным шагом.
Хупер выглядел так, будто упал на бок и заснул на дороге перед автомобилем. Ноги у него торчали из тела, совершенно прямые. Левый глаз был открыт и смотрел в небо, подернутый пленкой и тусклый, но, когда Уэйн приблизился, он повернулся, следя за ним. Еще живой.
— О Господи! — сказал Уэйн, опускаясь на колени. — Хупер.
В свете фар туман представал как тысячи мелких зернышек воды, дрожащих в воздухе. Слишком легкие, чтобы упасть, они вместо этого витали вокруг — дождь, который не желал идти.
Хупер толстым своим языком вытолкнул изо рта кремовую слюну. Живот у него двигался, делая быстрые, болезненные вздохи. Крови Уэйн нигде не видел.
— Господи, — сказал человек, который стоял и смотрел на собаку. — Вот что называется невезением! Мне очень жаль. Бедняжка. Однако он наверняка не знает, что с ним случилось. Этим можно немного утешиться!
Уэйн посмотрел мимо собаки на человека, стоявшего перед автомобилем. На том были черные сапоги, доходившие почти до колен, и сюртук с рядами медных пуговиц по обеих полах. Когда Уэйн поднял глаза, он увидел и машину. Это был антиквариат — старичок-но-бодрячок, как сказал бы его отец.
В правой руке высокий мужчина держал серебряный молоток размером с крокетный. Рубашка у него под сюртуком была из струящегося белого шелка, гладкого и блестящего, как свежее молоко.
Уэйн поднял взгляд до конца. Сверху вниз большими завороженными глазами на него взирал Чарли Мэнкс.
— Да благословит Бог собак и детей, — сказал он. — Этот мир для них слишком тяжелое место. Этот мир — вор, и он крадет у тебя детство, а заодно всех лучших собак. Но поверь вот чему. Сейчас он на пути в гораздо лучшее место!
Чарли Мэнкс все еще походил на свой снимок, сделанный при аресте, хотя теперь он стал более старым — находился между старостью и древностью.
— Не прикасайтесь ко мне, — сказал Уэйн.
Он поднялся на нетвердых ногах и сделал всего один шаг назад, прежде чем наткнуться на уродливого человечка, стоявшего у него за спиной. Человечек схватил его за плечи, заставляя оставаться лицом к Мэнксу.
Уэйн, вывернув голову, посмотрел назад. Если бы у него в легких было достаточно воздуха, он бы закричал. У человека позади него было новое лицо. На нем был черный резиновый противогаз с уродливым клапаном вместо рта и блестящими пластиковыми окошечками вместо глаз. Если глаза представляют собой окна в душу, то у Человека в Противогазе они предлагали вид на абсолютную пустоту.
— На помощь! — крикнул Уэйн. — Помогите!
— Моя цель именно в этом, — сказал Чарли Мэнкс.
— Помогите! — снова крикнул Уэйн.
— Ты кричишь, и я кричу: земляничного хочу! Просим о мороженом, но дадут по роже нам, — сказал Человек в Противогазе. — Кричи, кричи. Увидишь, до чего докричишься. Вот намек, а ты смекни: кто кричит, тому — ни-ни!
— ПОМОГИТЕ! — крикнул Уэйн.
Чарли Мэнкс закрыл свои уши костлявыми пальцами и изобразил на лице боль.
— Слишком много мерзкого шума.
— Не жалеешь ушек — не видать игрушек, — сказал Человек в Противогазе. — Кто кричал о помощи, подо льдом потом ищи.
Уэйна тошнило. Он открыл рот, чтобы снова крикнуть, но Мэнкс протянул руку и прижал палец к его губам. Ш-ш-ш. Уэйна едва не передернуло от запаха этого пальца — смеси формальдегида и крови.
— Я не собираюсь делать тебе больно. Я детей не обижаю. Так что не стоит закатывать кошачий концерт. Мне с твоей матерью надо разобраться. Ты, я уверен, мальчик хороший. Все дети таковы — до времени. Но твоя мать — лживая негодяйка, она лжесвидетельствовала против меня. Но и это еще не все. У меня есть свои собственные дети, а она не подпускала меня к ним годы и годы. Целых десять лет я не видел их сладко улыбающихся лиц, хотя довольно часто слышал во сне их голоса. Я слышал, как они зовут меня, и знал, что они голодают. Ты не представляешь, что это такое — знать, что твои дети нуждаются, а ты не можешь им помочь. Это любого нормального человека доведет до сумасшествия. Конечно, найдутся и такие, кто скажет, что меня далеко вести не надо!
При этих словах оба взрослых рассмеялись.
— Пожалуйста, — сказал Уэйн. — Отпустите меня.
— Хотите, я угощу его газом, мистер Мэнкс? Не пришла ли пора пустить пряничный дым?
Мэнкс сложил руки на животе и нахмурился.
— Немного вздремнуть, может, будет лучше всего. Трудно рассуждать с ребенком, который так надрывается.
Человек в Противогазе силой повел Уэйна вокруг автомобиля. Уэйн теперь увидел, что это «Роллс-Ройс», и у него вспыхнуло воспоминание об одной из газетных статей Мэгги Ли, где было что-то о жителе Теннесси, который исчез вместе с «Роллс-Ройсом» 1938 года.
— Хупер! — крикнул Уэйн.
Они проходили мимо собаки. Хупер повернул голову, как бы хватая муху, обнаружив в себе больше жизни, чем Уэйн мог бы предполагать. Он сомкнул зубы на левой лодыжке Человека в Противогазе.
Человек в Противогазе завизжал и споткнулся. Уэйн подумал было, что сможет вырваться, но у человечка были длинные и сильные, как у павиана, руки, и он обхватил предплечьем горло Уэйна.
— Ой, мистер Мэнкс, — сказал Человек в Противогазе. — Он кусается! Кусачий пес! Он всадил в меня свои зубы!
Мэнкс поднял серебряный молоток и обрушил его на голову Хуперу, как у ярмарочного силомера бьют кувалдой по наковальне, проверяя, заставят ли зазвенеть звонок. Череп Хупера хрустнул, как лампочка под каблуком. Для верности Мэнкс ударил его еще раз. Человек в Противогазе высвободил ногу, повернулся боком и пнул ногой Хупера для круглого счета.
— Грязный пес! — крикнул Человек в Противогазе. — Надеюсь, тебе больно! Надеюсь, тебе очень больно!
Когда Мэнкс выпрямился, на рубашке у него блестела в виде грубой буквы Y свежая, влажная кровь. Она просачивалась через шелк, струилась из какой-то раны на груди старика.
— Хупер, — сказал Уэйн. Он хотел крикнуть, но это прозвучало как шепот, едва слышный ему самому.
Белый мех Хупера теперь был весь покрыт красными пятнами. Это походило на кровь на снегу. Уэйн не мог смотреть на то, во что превратилась его голова.
Мэнкс наклонился над собакой, пытаясь отдышаться.
— Ну что ж. Этот щенок погонял свою последнюю стаю голубей.
— Вы убили Хупера, — сказал Уэйн.
— Да. Похоже, что так, — сказал Чарли Мэнкс. — Бедняжка. Это очень плохо. Я всегда стараюсь быть другом собакам и детям. Постараюсь стать другом и тебе, молодой человек. Считай, что я у тебя в долгу. Посади его в машину, Бинг, и дай ему что-нибудь, что отвлекло бы его от неприятностей.