Она изложила Хаттер все старые басни о Мэнксе: как он чем-то ее уколол и засунул в свою машину, как она улизнула от него в Колорадо, возле Дома Саней. Они сидели на кухне: Хаттер задавала вопросы, а Вик отвечала на них как могла, меж тем как копы сновали туда и сюда.
После того как Вик рассказала историю своего похищения, Хаттер захотела услышать о последовавших годах. Узнать о расстройстве, заставившем Вик провести какое-то время в психиатрической больнице. Узнать о том времени, когда Вик сожгла собственный дом.
— Я не собиралась сжигать дом, — сказала Вик. — Я просто пыталась избавиться от телефонов. Я сунула их все в духовку. Мне показалось это самым простым способом прекратить телефонные звонки.
— Звонки от мертвецов?
— От мертвых детей. Да.
— Является ли это доминирующей темой вашего бреда? Всегда ли он вращается вокруг мертвых детей?
— Являлось. Вращался. Прошедшее время, — сказала Вик.
Хаттер уставилась на Вик со всей приязнью заклинателя змей, приближающегося к ядовитой кобре. Вик подумала: «Просто спроси уже у меня. Спроси у меня, не я ли убила своего мальчика. Выложи это в открытую». Она встретилась взглядом с Хаттер, не мигнув и не дрогнув. Вик били молотком, в нее стреляли, ее едва не переехали, забирали на принудительное лечение, она спивалась, чуть не сгорела заживо и несколько раз спасалась от смерти бегством. Недружелюбный взгляд для нее ничего не значил.
— Вы, наверное, хотите отдохнуть и освежиться. Я назначила ваше заявление на пять двадцать. Это предоставит нам максимальный эфир в прайм-тайме, — сказала Хаттер.
— Хотела бы я думать, что знаю что-то такое, о чем могла бы вам рассказать, что помогло бы вам его найти, — сказала Вик.
— Вы очень нам помогли, — сказала Хаттер. — Спасибо. Я получила много полезной информации.
Хаттер отвернулась, и Вик вообразила, что разговор окончен. Но, когда она встала, чтобы пойти, Хаттер потянулась к чему-то, что прислонялось к стене: к нескольким листам бристольского картона.
— Вик, — сказала Хаттер. — Еще одна вещь.
Вик застыла, держась рукой за спинку стула.
Хаттер положила стопку листов бристольского картона на стол и повернула ее так, чтобы Вик видела иллюстрации. Свои иллюстрации, страницы из ее новой книжки «ПоискоВик: пятая передача», рождественской истории. Той самой, над которой она работала, когда не была занята сборкой «Триумфа». Хаттер начала тасовать большие картонные страницы, давая Вик время всмотреться в каждое изображение, набросанное простым синим карандашом, обведенное тушью, а затем завершенное акварельными красками. Бумага шуршала так, что Вик подумала о гадалке, тасующей колоду Таро, готовясь разложить очень плохое предсказание.
Хаттер сказала:
— Как я говорила, головоломки «ПоискоВика» используют в Квантико, чтобы обучать студентов тщательному наблюдению. Когда я увидела, что у вас в каретном сарае лежит часть новой книжки, то не удержалась. Меня ошеломило то, что я увидела на этих страницах. Вы действительно бросаете вызов Эшеру. Потом я всмотрелась и начала недоумевать. Это ведь для рождественской книжки, не так ли?
Стремление уйти от кипы бристольских листов — уклониться от собственных рисунков, словно они были фотографиями освежеванных животных, — нарастало в ней, а затем в один миг оказалось задушено. Ей хотелось сказать, что никогда раньше не видела ни одной из этих картинок, хотелось крикнуть, что она не знает, откуда они взялись. Оба эти утверждения были бы принципиально верны, но она подавила их, а когда заговорила, голос у нее был усталым и незаинтересованным:
— Да. Идея моего издателя.
— Ну вот, — сказала Хаттер. — Не думаете ли вы — я имею в виду, возможно ли, — что это и есть Страна Рождества? Что человек, похитивший вашего сына, знает, над чем вы работаете, и что есть какая-то связь между вашей новой книжкой и тем, что мы видели, когда пытались отслеживать айфон вашего сына?
Она уставилась на первую иллюстрацию. На той изображались ПоискоВик и малышка Бонни, цеплявшиеся друг за друга на трескающейся льдине где-то в Северном Ледовитом океане. Вик помнила, как рисовала механического кальмара, пилотируемого Безумным Мебиусом Стриппом, всплывавшего сквозь лед под ними. Но на этом рисунке подо льдом изображались дети с мертвыми глазами, тянувшие через трещины костно-белые руки с растопыренными пальцами. Они улыбались, показывая рты, полные тонких крючковатых клыков.
На другой странице ПоискоВик разыскивал дорогу через лабиринт высящихся леденцов. Вик помнила, как рисовала это — рисовала в сладком ленивом трансе, покачиваясь под «Черные клавиши»[137]. Она не помнила, чтобы рисовала детей, которые прятались в углах и закоулках с ножницами в руках. Не помнила, чтобы рисовала малышку Бонни, слепо ковыляющую куда-то, зажав руками глаза. «Они играют в ножницы-для-бродяги», — ни с того ни с сего подумала она.
— Не понимаю, каким образом, — сказала Вик. — Этих страниц никто не видел.
Хаттер провела большим пальцем по краю стопки картона и сказала:
— Меня немного удивило, что вы рисовали рождественские сцены в середине лета. Попробуйте подумать. Есть ли какой-то шанс, что ваша работа может быть связана…
— С решением Чарли Мэнкса отплатить мне за то, что я отправила его в тюрьму? — спросила Вик. — Я так не думаю. Я думаю, что все очень просто. Я его разозлила, и теперь он поквитался. Если мы закончили, я хотела бы прилечь.
— Да. Вы, должно быть, устали. И — кто знает? Может, если у вас будет возможность отдохнуть, то вы вспомните что-то еще.
Тон у нее был достаточно спокойным, но Вик в этой последней фразе послышался намек на то, что она может сказать нечто большее и обе они это понимают.
Вик не узнавала своего собственного дома. К дивану в ее гостиной прислонялись магнитные интерактивные доски. На одной из них была карта, показывавшая северо-восток, на другой красным маркером была записана хронологическая последовательность. Папки, набитые распечатками, были разложены на всех доступных поверхностях. Отряд вундеркиндов Хаттер теснился рядком на диване, как студенты перед игровой приставкой, один из них говорил в микрофон гарнитуры Блютуз, меж тем как остальные работали на ноутбуках. Никто не посмотрел на нее. Она не имела никакого значения.
Лу располагался в спальне, в кресле-качалке в углу. Она тихонько закрыла за собой дверь и подкралась к нему через темноту. При задернутых шторах в комнате было сумрачно и душно.
Рубашка у него была изгваздана черными отпечатками пальцев. От него пахло байком и каретным сараем — одеколоном, который не был ей неприятен. К грудной клетке был прикреплен лист коричневой бумаги. Его круглое, тяжелое лицо было серым в тусклом свете, и с этой запиской, свисавшей с него, он был похож на дагерротип мертвого гангстера: ВОТ КАК МЫ ПОСТУПАЕМ С ТЕМИ, КТО ВНЕ ЗАКОНА.
Вик смотрела на него сначала с беспокойством, потом с тревогой. Она потянулась к его пухлому предплечью, чтобы проверить пульс — она была уверена, что он не дышит, — когда вдруг он вдохнул, присвистнув одной ноздрей. Он просто спал. Вымотался так, что заснул в ботинках.
Она убрала руку. Она никогда не видела его таким усталым или таким больным. В его щетине виднелась седина. Казалось как-то неправильным, что Лу, любившему комиксы, своего сына, буфера, пиво и дни рождения, когда-то придется постареть.
Она прищурилась на записку и прочла:
«Байк еще не в порядке. Нужны запчасти, которые поставляются через несколько недель. Разбуди меня, когда захочешь об этом говорить».
Прочесть эти пять слов — байк еще не в порядке — было почти так же плохо, как прочесть «Уэйн найден мертвым». Она чувствовала, что они были в опасной близости к одному и тому же.
Не в первый раз в жизни она жалела, чтобы Лу вообще посадил ее в тот день на свой мотоцикл, жалела, что не поскользнулась, не упала на дно бельепровода и не задохнулась там, избавив себя от горестей остальной своей жалкой жизни. Мэнкс не лишил бы ее Уэйна, потому что никакого Уэйна не было бы. Задохнуться в дыму было легче, чем испытывать нынешнее чувство, словно ее внутри безостановочно рвут на части. Она была простыней, раздираемой и так и этак, и очень скоро от нее не останется ничего, кроме лохмотьев.
Она присела на край кровати, рассеянно глядя в темноту и видя свои собственные рисунки, те страницы из ее нового «ПоискоВика», которые показывала ей Табита Хаттер. Она не понимала, как кто-то, глядя на такую работу, мог бы предположить, что она невиновна: все эти утонувшие дети, все эти сугробы, все эти леденцы, вся эта безнадежность. Скоро ее закроют, и тогда будет слишком поздно пытаться как-то помочь Уэйну. Ее закроют, и она ни в малейшей мере не могла винить в этом полицейских; Вик подозревала Табиту Хаттер в слабости из-за того, что она еще не надела на нее наручники.
Ее вес продавил матрас. Лу бросил свои деньги и сотовый телефон посреди покрывала, и теперь они соскользнули к ней, уткнувшись в бедро. Она хотела, чтобы было кому позвонить, кто сказал бы ей, что делать, сказал бы ей, что все будет в порядке. Потом до нее дошло, что ей есть кому позвонить.
Она взяла телефон Лу, проскользнула в ванную комнату и закрыла дверь. Еще одна дверь на противоположном конце ванной выходила в спальню Уэйна. Вик подошла к этой двери, чтобы закрыть ее, потом замешкалась.
Он был там: Уэйн был там, в своей комнате, под кроватью, он смотрел на нее, и лицо у него было бледным и испуганным. Ей показалось, что в грудь ее лягнул мул, там сильно заколотилось сердце за грудиной, и она посмотрела снова, и это оказалось просто игрушечной обезьяной, лежавшей на боку. Ее стеклянистые карие глаза были полны отчаяния. Она защелкнула дверь в его комнату, потом постояла, прижавшись к ней лбом и ожидая, когда восстановится дыхание.
Закрыв глаза, она увидела номер телефона Мэгги: 888, затем собственный день рождения Вик и буквы FUFU. Вик не сомневалась, что Мэгги заплатила хорошие деньги за этот номер… потому что знала, что Вик его не забудет. Возможно, она знала, что Вик