— Но вы же вампир, — сказал Уэйн. — Вы забираете что-то из меня и вкладываете это в себя.
Мэнкс коротко осмотрел его в зеркале заднего вида.
— Эта машина делает нам обоим лучше. Она вроде одной из этих тачек, что недавно появились и называются гибридами. Слышал о гибридах? Они работают наполовину на бензине, наполовину на благих намерениях. Но это оригинальный гибрид! Эта машина работает на бензине и дурных намерениях! Мысли и чувства — это просто еще один вид энергии, такой же, как нефть. Этот старинный «Роллс-Ройс» прекрасно работает на всех твоих плохих чувствах и на всем том, что когда-либо причиняло тебе боль и пугало тебя. Я говорю вовсе не поэтически. У тебя есть шрамы?
Уэйн сказал:
— Я поскользнулся со шпателем, и у меня остался от него шрам прямо вот здесь.
Он поднял правую руку, но, посмотрев на нее, не смог найти тонкого как волос шрама, который всегда был на подушечке большого пальца. Его озадачило, что с ним могло случиться.
— Дорога в Страну Рождества удаляет все печали, облегчает любую боль и стирает все шрамы. Она забирает у тебя все, что не приносило тебе никакой пользы, а то, что она оставляет, становится чистым и нетронутым. К тому времени, когда мы доберемся к месту назначения, ты не будешь знать не только боли, но и воспоминаний о боли. Все твои несчастья подобны грязи на окне. Когда машина закончит с тобой, грязь отчистится и ты засияешь. И я тоже.
— Вот как, — сказал Уэйн. — А что, если бы меня не было с вами в машине? Что, если бы вы поехали в Страну Рождества в одиночестве? Машина все равно делала бы вас… моложе? Она все равно заставила бы вас сиять?
— Боже, у тебя много вопросов! Бьюсь об заклад, ты круглый отличник! Нет, я не могу добраться в Страну Рождества в одиночку. Я не могу сам найти туда дорогу. Без пассажира эта машина просто машина. И это самое лучшее во всем! Я могу быть счастлив и здоров, только делая счастливыми и здоровыми других. Исцеляющая дорога в Страну Рождества предназначена только для невинных. Машина не позволит мне заграбастать все это для себя. Я должен делать добро другим, если хочу, чтобы и мне делали добро. Если бы только остальной мир был устроен таким же образом!
— Это и есть исцеляющая дорога в Страну Рождества? — спросил Уэйн, выглядывая в окно. — Она больше похожа на М-80.
— Да, это — Междуштатное шоссе 80… теперь, когда ты проснулся. Но всего минуту назад тебе снились сладкие сны, и мы были на шоссе Святого Ника, под старым мистером Полумесяцем. Разве ты не помнишь? Снеговиков и горы в отдалении?
Уэйна не тряхнуло бы сильнее, попади они в глубокую выбоину. Он не хотел думать, что Мэнкс был вместе с ним в его сне. У него промелькнуло воспоминание об этом бредовом небе, наполненном статическими помехами. .небо ложное Это. Уэйн знал, что бабушка Линди пыталась ему что-то сказать — пыталась дать ему способ защититься от того, что Мэнкс и его машина делали с ним, — но он ее не понимал, и ему казалось, что требуется слишком много усилий, чтобы в этом разобраться. Кроме того, было немного поздно, чтобы она начинала давать ему советы. Она не очень утруждала себя, чтобы сказать ему что-то полезное, когда была жива, и он подозревал, что она не любила его отца только потому, что Лу был толстым.
— Когда ты задремлешь, мы найдем ее снова, — сказал Мэнкс. — Чем быстрее мы туда доберемся, тем раньше ты сможешь прокатиться на снежных горках и поиграть в «трость слепого» с моими дочерьми и их друзьями.
Они ехали по просеке, разделявшей лес кукурузы. Над рядами стояли машины, черные балки которых возвышались, как арка авансцены над сценой. Уэйну пришло в голову, что эти машины были опрыскивателями, полными яда. Они будут поливать кукурузу смертоносным дождем, чтобы ее не съели инвазивные виды. Именно эти слова — «инвазивные виды» — прозвенели у него в мозгу. Позже кукурузу слегка промоют, и ее будут есть люди.
— Кто-нибудь когда-нибудь уезжает из Страны Рождества? — спросил Уэйн.
— Как только ты там окажешься, тебе не захочется уезжать. Там будет все, о чем ты только мог бы мечтать. Там есть все лучшие игры. Все лучшие аттракционы. Там больше сладкой ваты, чем ты смог бы съесть за сто лет.
— Но я мог бы уехать из Страны Рождества? Если бы захотел?
Мэнкс посмотрел на него в зеркало чуть ли не враждебным взглядом.
— С другой стороны, может, некоторые учителя чувствовали, что ты травишь их всеми своими вопросами. Каково тебе было на занятиях?
— Не очень-то.
— Ну. Ты будешь рад узнать, что в Стране Рождества нет никаких школ. Я сам ненавидел школу. Я предпочитаю делать историю, а не читать о ней. Вам любят говорить, что обучение есть приключение. Но это полная чушь. Обучение — это обучение. Приключение — это приключение. Я думаю, что как только научишься складывать, вычитать и достаточно хорошо читать, что-либо сверх этого может привести к большим идеям и неприятностям.
Уэйн понял это так, что он не сможет уехать из Страны Рождества.
— А я могу высказать какие-нибудь последние просьбы?
— Послушай. Ты ведешь себя так, словно приговорен к смертной казни. Ты не в камере смертников. Ты прибудешь в Страну Рождества здоровее, чем когда-либо!
— Но если я не вернусь, если я должен остаться в Стране Рождества навсегда… Я хочу кое-что сделать, прежде чем туда попаду. Могу я в последний раз пообедать?
— Что ты имеешь в виду? Думаешь, в Стране Рождества тебя не будут кормить?
— Что, если мне захочется чего-то, чего там не достать? Разве в Стране Рождества можно найти все, что захочется съесть?
— Там есть сладкая вата, какао, хот-доги и леденцы на палочке, от которых у меня всегда болят зубы. Там есть все, что мог бы захотеть ребенок.
— Я бы хотел початок кукурузы. Намазанный маслом початок, — сказал Уэйн. — И пива.
— Я уверен, что не составит никакого труда найти для тебя кукурузу и — как ты сказал? Корневое пиво? Здесь, на Среднем Западе, есть очень хорошее корневое пиво. А сарсапарель еще лучше.
— Я говорю не о корневом пиве. О настоящем пиве. Я хочу «Серебряную Пулю» компании «Курс»[145].
— С чего бы тебе хотеть пива?
— Мой папа сказал, что я выпью пива с ним на крыльце, когда мне будет восемнадцать. Говорил, что я смогу выпить его как-нибудь Четвертого июля и посмотреть фейерверк. Я с нетерпением этого ждал. По-моему, теперь этого не случится. Кроме того, вы сказали, что в Стране Рождества каждый день Рождество. Думаю, это означает отсутствие Четвертого июля. В Стране Рождества жители не очень-то патриотичны. Так что еще я хотел бы получить бенгальские огни. У меня были бенгальские огни в Бостоне.
Они ехали по длинному низкому мосту. Рифленый металл томно гудел под шинами. Мэнкс не заговаривал снова, пока они не достигли другой стороны.
— Сегодня ты очень разговорчив. Мы проехали тысячу миль, и сейчас я услышал от тебя больше, чем когда-либо. Давай посмотрим, правильно ли я тебя понял. Ты хочешь, чтобы я купил тебе 24-унциевую банку пива, початок сладкой кукурузы и фейерверки для твоего личного Четвертого июля. Ты уверен, что больше ничего не захочешь? Не собирался ли ты угоститься паштетом из гусиной печени и икрой со своей матерью, когда тебе исполнится двадцать один год?
— Я не хочу своего личного Четвертого июля. Я просто хочу несколько бенгальских огней. И, может, пару ракет. — Он помолчал, потом сказал: — Вы говорили, что вы у меня в долгу. За то, что убили мою собаку.
Последовало мрачное молчание.
— Было дело, — признал наконец Мэнкс. — Я выбросил это из памяти. Я этим не горжусь. Сочтешь ли ты, что мы квиты, если я куплю тебе пива, початок кукурузы и фейерверки?
— Нет. Но ни о чем другом я не попрошу. — Он посмотрел в окно и увидел луну. Она была похожа на отколовшийся кусок кости, безликая и далекая. Не так хороша, как луна в Стране Рождества. В Стране Рождества все лучше, предположил Уэйн. — Как вы узнали о Стране Рождества?
Мэнкс сказал:
— Я отвез туда своих дочерей. И свою первую жену. — Он помолчал, потом добавил: — Моя первая жена была тяжелой женщиной. Ее трудно было удовлетворить. Как и большинство рыжих. У нее был длинный список жалоб, выдвигаемых против меня, и она заставляла моих детей не доверять мне. У нас было две дочери. Ее отец дал мне денег, чтобы поддержать меня в бизнесе, и я потратил их на машину. На эту вот машину. Я думал, что Кэсси — это моя первая жена — обрадуется, когда я приеду на ней домой. Вместо этого она повела себя дерзко и неукротимо, как всегда. Сказала, что я зря потратил деньги. Я сказал, что буду шофером. Она сказала, что и я буду нищим, и они тоже. Она была презрительной женщиной и оскорбила меня в присутствии детей, чего не должен терпеть ни один мужчина. — Мэнкс так стискивал руль, что у него побелели костяшки пальцев. — А однажды моя жена бросила масляную лампу мне в спину, и загорелось мое лучшее пальто.
— Думаешь, она когда-нибудь извинилась? — продолжал Мэнкс. — Ну-ну! Подумай еще раз. Она насмехалась надо мной в День Благодарения и на семейных сборах, притворяясь, что она — это я и ее только что подожгли. Бегала вокруг, кулдыча, как индейка, размахивала руками и кричала: «Погаси меня, погаси меня». Ее сестры всегда рады были над этим посмеяться. Позволь мне кое-что тебе сказать. У рыжих женщин кровь на три градуса холоднее, чем у нормальных женщин. Это установлено медицинскими исследованиями. — Он искоса глянул на Уэйна в зеркало заднего вида. — Конечно, то же самое, что делает невозможным с ними жить, мешает мужчинам держаться от них подальше, если ты улавливаешь, о чем я.
Уэйн не улавливал, но все равно кивнул.
Мэнкс сказал:
— Ну. Тогда все в порядке. Думаю, мы достигли взаимопонимания. Я знаю место, где мы сможем купить такие громкие и яркие фейерверки, что ты оглохнешь и ослепнешь к тому времени, как мы все их расстреляем! Нам надо добраться до Тутской библиотеки завтра, сразу после наступления темноты. Мы сможем запускать их там. Когда мы закончим запускать ракеты и бросать вишневые бомбы, все будут думать, что Третья Мировая война идет полным ходом. — Он сделал паузу, а затем хитрым тоном добавил: — Может быть, мисс Маргарет Ли присоединится к нам в этих празднествах. Я не прочь зажечь под ней фитиль, просто чтобы преподать ей урок-другой о том, что не следует совать нос в чужие дела.