— Комары! — закричала Валя.
— Микрогастер неморум! — сказал профессор. — Наездники! Друзья лесов и людей. Смотрите, ребята, что будет дальше. Многие ученые позавидовали бы нам сейчас. Смотрите! Р-р-раз! — отсчитывал профессор, — есть один! Р-раз! Другой! Прекрасно! Р-р-раз! Третий! Молодцы! Смотрите! Смотрите!
Крылатые наездники падали сверху на гусениц, точно коршуны на добычу, и усаживались у них на спине.
— Едут! Едут! — засмеялась Валя. — Настоящие наездники!
Это было похоже на забавное представление в цирке, где собаки катаются на лошадях, а на кошках мчатся перепуганные мыши.
Ребята захлопали в ладоши. Но вдруг Валя опустила руки, поглядела на профессора и растерянно спросила:
— Эти… микры… что же это они делают?
Она увидела, что наездники быстро поднимают вверх брюшко с острой пикой на конце и со всего размаху вонзают эту пику в спину гусеницы.
Кольнув гусеницу, они сейчас же взлетали вверх.
— Дерутся! — сказала Валя, — дерутся, а не катаются!
— И не дерутся и не катаются! — ответил профессор. — Наездники пробивают своим острым яйцекладом кожу гусеницы и под кожу кладут яички. Через некоторое время из яиц этих выйдут личинки наездника и примутся уничтожать гусениц. Они сожрут гусениц раньше, чем из них выйдут бабочки-шелкопряды. Если бы не было наездников, сосновый шелкопряд пожрал бы все леса, но микрогастер не дает ему расплодиться. Поэтому мы можем назвать его сторожем наших лесов.
— А нельзя ли разводить искусственно этих микрогидров? — спросил Карик.
— Микрогастеров? Можно! — сказал профессор.
— Так почему же их не разводят?
— Пробуют, но не всегда эти опыты бывают удачны. К сожалению, в личинки этих наездников откладывают свои яйца другие наездники, совсем крошечные. И микрогастер погибает.
— Вот паразиты! А разве нельзя эту мелюзгу уничтожить?
— Можно. У этих крошечных наездников есть тоже свои враги, тоже наездники. Эти уже совсем малютки.
— Ишь ты, — сказал Карик, — этих-то, значит, и надо разводить!
— Да, это, конечно, разумно! — согласился профессор, — да вот беда: есть еще на свете наездники, которые откладывают свои яйца в личинки этих полезных крошек.
Карик смущенно развел руками:
— Вроде… сказки про белого бычка. Начало есть, а конец потерялся.
— Вот именно, вот именно! — подхватил профессор, — иной раз кажется, что ты нашел конец и все, все уже узнал о том или ином животном, но стоит только поглубже и посерьезнее вникнуть в суть дела, как убеждаешься, что у тебя в руках не конец, а только начало новой увлекательной главы исследования.
Профессор позабыл, что он сидит на кусочке коры. Он вскочил и с увлечением начал говорить о том, как ученые, точно Колумбы, путешествуют ежедневно в неведомых странах и как открывают они всё новые и новые материки.
По коре, точно по широкому проселочному тракту, ползли вверх шелкопряды, навстречу им спускались какие-то жуки. Над сосновой дорогой порхали крылатые животные.
Профессора бесцеремонно толкали гусеницы-шелкопряды, которые деловито ползли вверх. Его чуть не свалил с ног огромный черный жук, а он все говорил, говорил, говорил…
Как долго простоял бы Иван Гермогенович на кусочке коры, будто на кафедре, неизвестно. Возможно, что беседа затянулась бы до вечера. Но тут неожиданно в нее вмешался какой-то крылатый зверь.
Он камнем упал рядом с профессором и ударом крыла отбросил его в сторону. Потом, приподняв вверх брюхо с длинной острой пикой, зверь коротким, сильным ударом пробил кору около самой головы профессора.
Пика глубоко погрузилась в кору.
Ребята вскрикнуть не успели, а животное уже выдернуло пику и исчезло так же молниеносно, как и появилось.
Карик и Валя прижались к красной скале. Бледные от испуга, они тяжело дышали.
— Ну, вот, — приподнялся профессор, — я тут немножко заболтался, кажется! А нам, ведь, надо до ночи спуститься на землю!
Он поглядел на Карика, на Валю и сказал:
— Ничего опасного. Это был самый обыкновенный талесса, или попросту — тоже наездник.
— Он кладет яички в кору?
— Зачем же в кору, — сказал Иван Гермогенович, — он положил яички в личинку вредителя сосны.
— В личинку? — оглянулся Карик. — Где же она?
— Под корой.
— Как же вы ее видите?
— Я-то ее не вижу, но теперь готов ручаться чем угодно, что под нами, под слоем этой коры шевелится личинка какого-нибудь жука-усача.
— Значит, наездник видит сквозь кору?
— Нет. Он тоже не видит личинки, но он ее чувствует. Нам, впрочем, этого не понять. Мы вообще плохо знаем нравы и жизнь насекомых. А многое из жизни этих удивительных созданий и вовсе нам неизвестно. Мы хорошо не знаем даже, для чего, например, нужны насекомым усики.
Профессор встал, намотал конец веревки на руку.
— Ну, — сказал он, — поднимайтесь.
И снова начался опасный и тяжелый спуск по глыбам коры.
Время от времени профессор и ребята останавливались, чтобы отдохнуть. Выбрав площадку для отдыха, они молча ложились на красные скалы, растирали одеревяневшие руки и ноги, осматривали, целы ли веревки, не перетерлись ли узлы. Потом вставали и снова пускались в путь, прыгая, как козы, со скалы на скалу.
На одном из привалов путешественникам пришлось просидеть довольно долго.
Это было уже совсем недалеко от земли.
Профессор и ребята после короткого отдыха приготовились было спускаться, как вдруг у них над головами зашумели крылья.
Иван Гермогенович взглянул вверх и побледнел. Он быстро схватил ребят за руки и вместе с ними юркнул в узкое ущелье.
— Сидите смирно, — шепнул профессор.
Мимо пролетело полосатое животное с узкой длинной талией. Его вытянутое тело было покрыто желтыми и черными полосами, как тигровая шкура. Рассекая воздух прозрачными крыльями, животное мчалось, прижимая к брюху что-то извивающееся, похожее на змею.
— Эвмена! — прошептал профессор, — оса-эвмена.
Оса полетела к кувшину, из которого только что выбрались Иван Гермогенович и ребята, сбросила туда свою добычу и залезла в кувшин сама.
— Наша оса! — сказал профессор.
Валя дернула его за руку.
— Это она перетащила нас?
— Она! — кивнул Иван Гермогенович. — Я думаю, что эвмена нас приняла за гусениц.
В это время оса вылезла из кувшина, стремительно ринулась на землю и тотчас же снова взлетела вверх. Овеяв путешественников ветром, она пролетела мимо них, опустилась на кувшин и стала суетливо ползать вокруг отверстия, проворно перебирая ногами и все время постукивая по краям кувшина головой.
Потом эвмена улетела.
Теперь путешественники увидели, что делала оса на кувшине. Входное отверстие было плотно замазано чем-то серым. В середине, как пробка, торчал большой острый камень.
— Видите, — сказал Иван Гермогенович, — видите, как она замуровала свой кувшин. Если бы мы во-время не выбрались оттуда, мы бы пропали.
— А разве нельзя сломать стенку?
— Нет. Оса приготовляет из пыли и собственной слюны такой крепкий цемент, что его и большим людям нелегко сломать.
— Я все-таки не понимаю, — сказал Карик. — Ну, она притащила нас, запихала в кувшин. А для чего? Почему она не съела нас сразу?
— Она и не собиралась нас есть, — ответил профессор. — Эвмена питается соком цветов, а гусениц она таскает для своего потомства, для будущих своих детей. При этом она не убивает свою добычу. Ударом жала она только усыпляет гусениц. Консервирует их. Приготовляет из гусениц живые консервы.
— Почему же оса не усыпила нас? — спросила Валя.
— Не знаю, — пожал плечами профессор, — меня самого удивляет это. Может быть, ее жало не могло проткнуть наши фуфайки из паутины. Может быть, ее яд не подействовал на нас. Не знаю. Да и вообще все это очень удивительно. Обычно осы не ошибаются в таких случаях. Право, я не понимаю, как она могла спутать нас с гусеницами. Для науки это совершенно загадочный случай.
— А кто же ей сделал такой кувшин? — спросила Валя.
— Сама же она и сделала, — сказал профессор. — Из пыли и собственной слюны. За этими надежными стенами личинка может расти, не опасаясь, что ее кто-нибудь проглотит или раздавит. Пищи для нее приготовлено как раз столько, сколько нужно. Когда личинка вылупится из яйца, она спускается на паутинке вниз, падает на гусениц и начинает пожирать их. И как пожирать! Неделями грызет она свою жертву, но до последнего дня гусеница остается живой, а мясо свежим. В первый день личинка питается кровью гусеницы, потом поедает жир, затем пожирает мускулы. Без крови, без жира, без мускулов гусеница продолжает жить и остается попрежнему свежим мясом для личинки. Наконец личинка пожирает всё остальное и закукливается. Через некоторое время из кокона вылетает самец или самка осы-эвмены. Из нашего кувшина должен был вылететь самец, но теперь…
— Почему это вы знаете, что непременно самец?
— Знаю! — сказал Иван Гермогенович. — Оса опустила в этот кувшин нас троих и принесла после еще одну гусеницу. Четыре гусеницы — это запас пищи для будущего самца. Для яйца, из которого должна выйти самка, оса оставляет ровно десять гусениц. И это вполне понятно. Будущая самка осы-эвмены — крупнее самца, ест больше, стало быть и пищи для нее нужно оставить побольше.
— Значит, осы умеют всё-таки считать до десяти? — спросила Валя.
— Не думаю, чтобы они умели считать даже до двух, — сказал профессор. — Вспомни-ка: оса, ведь, залезала в кувшин после того, как мы оттуда выбрались? Не правда ли?
— Ну, залезала!
— А залезала затем, чтобы положить яйцо. Значит, она видела, что в кувшине не четыре гусеницы, а только одна. И все же она не догадалась принести еще трех гусениц, а так и замуровала кувшин. Личинка, конечно, теперь погибнет.
Профессор вышел из ущелья, поглядел вправо, влево и сказал:
— Ну, а теперь мы можем итти спокойно. Она умчалась.
До земли было уже недалеко, и скоро путешественники благополучно спустились вниз.
Перед ними лежали пески.