Фаститокалон чуть улыбнулся своим мыслям и на ходу ссутулился, глубже уходя в одолженное пальто. Ему приходилось тратить силы (хоть и совсем небольшие) на то, чтобы окружить их полем незаметности. Большую часть сил ему предстояло потратить на то, чтобы спрятать Крансвелла и бесценную ношу у него под курткой от охранников музея.
– Вы просто любезно поддерживаете беседу, а еще пытаетесь понять, почему я способен создавать магию, как я полагаю.
– А вы при этом не читаете мысли?
– Стараюсь этого не делать, просто в силу правил хорошего тона. Среди бухгалтеров магия не распространена. Если не считать того, что достаточно сложные математические теории в каких-то областях совпадают с магическими науками, большинство людей, рассчитывающих налоги и ведущих финансовый учет, не интересуются теоретической стороной вопроса.
Крансвелл продолжал внимательно смотреть на него.
– Мысль о магии меня не беспокоит, – сказал он, – потому что… черт, я же знаю, что есть вампиры, и оборотни, и всякие вещи, в которые обычные люди не верят, но… вы ведь не имеете дела с волшебными палочками и колпаками в звездах, так?
– Так, – согласился Фаститокалон, – не имею. Давайте скажем, что я раньше был демоном, и на этом остановимся, хорошо? Это очень длинная и совершенно неинтересная история. – Он демонстративно не смотрел на Крансвелла, надеясь избежать его возражений. – И я очень рад, что Грета сейчас убедила меня вернуться в замок Ратвена вместе с ней. Принимая во внимание, какой ущерб тот клинок нанес сэру Фрэнсису, я бы ожидал, что и со мной он сделал бы нечто не менее всесторонне-гадкое. Если мы увидим каких-то монашествующих типов, я спрячусь у вас за спиной и буду скулить.
Он закашлялся. Хорошо хоть дождя не было, но утро выдалось холодным и сырым, и он радовался, что до музея идти недолго.
– Вам точно не сложно будет это сделать? – спросил Крансвелл, хмуря брови. Фаститокалон знал, что его спутник собирался сказать нечто иное насчет того «Как это – вы раньше были демоном?», и даже немного радовался возможности его отвлечь. – Кашель у вас довольно сильный.
– О, это пустяк, – успокоил его Фаститокалон. – Были времена, когда меня гнали из пансионов в Ротерхите из-за того, что я слишком шумный и беспокою соседей. Сейчас жизнь в целом проще, но вот по опиумным притонам я скучаю.
Судя по лицу, у Крансвелла возникло множество новых вопросов, но они уже подошли к лестнице музея. Фаститокалон остановился и вскинул руку.
– Итак. Проще всего было бы перекинуть вас сразу в отдел хранения, а потом выдернуть обратно, но, к сожалению, сейчас мне это, пожалуй, не по силам. И потом, сам я там не бывал, так что не имею четкой мысленной картины, куда хочу попасть. Придется идти длинным путем.
– А как это – перекинуть? – поинтересовался Крансвелл.
– Транслокацией, – ответил тот. – Но сейчас придется обойтись старой доброй невидимостью. Держитесь поближе ко мне и не совершайте резких движений. Чтобы все получилось, мне нужен физический контакт. И не забывайте: люди не смогут вас видеть, но чувствовать смогут, так что ни на кого не натыкайтесь.
Он на всякий случай принял дозу лекарства из ингалятора – не годится громко закашляться в момент операции, – положил руку Крансвеллу на плечо и закрыл глаза.
Когда он снова их открыл, в серой радужке появилось чуть-чуть оранжевого, словно слой глазури на керамике. Вокруг них цвета и свет чуть поблекли, словно кто-то прикрутил регулятор яркости.
Крансвелл уставился на Фаститокалона. Тот состроил (хотелось бы надеяться) успокаивающую рожицу и кивнул в сторону музея.
За последние сутки – или около того – Грета не раз думала о том, что, потеряв отца, когда ей еще не исполнилось тридцати, она стала испытывать притяжение к другим мужчинам «постарше»: надо полагать, из-за осознанного или подсознательного желания чувствовать родительское влияние. Старшинство в некоторых случаях определялось по крайней мере несколькими сотнями лет, а может, и больше. Она не была уверена, стоит ли позволять себе такое.
Это стало особенно заметно днем, когда ей пришлось спорить с тремя этими мужчинами «постарше» одновременно, утверждая, что ей можно доверить добраться до Харли-стрит и вернуться обратно, не оказавшись убитой, ни на что не наткнувшись и даже не провалившись под землю.
– Послушайте, я ценю вашу заботу, – повторила она уже в четвертый раз, – правда ценю. Не сомневайтесь. Но на них действуют элементарные средства самозащиты, а у меня работа, которую необходимо делать. Я не собираюсь задерживаться допоздна и не намерена в одиночку заходить в темные переулки.
Ратвен и Фаститокалон переглянулись с Варни, которого призвали на совет, после того как Грета отказалась уступать им как по отдельности, так и вместе. Такие взгляды она бессчетное количество раз видела у родителей, которым приходится справляться с неразумными и невыносимыми подростками: это подарило ей чудесное теплое чувство законного возмущения, которое поддерживало ее всю дорогу до автобусной остановки. А там, конечно же, снова вернулся страх, и она поймала себя на том, что то и дело оглядывается в поисках людей в шерстяных коричневых сутанах и тихо бормочет всякие ругательства.
Прибыл автобус. Конечно же, без каких-нибудь убийц. Отправился туда, куда было заявлено, и остановился ровно там, где должен был. Грета решила не беспокоить Ратвена сообщением, что добралась.
Ее приемная занимала одно из наименее величественных зданий на Харли-стрит: первый этаж был из оштукатуренного камня, а выше шла кирпичная кладка, как у многих ее соседей, но на окнах второго и третьего этажей не было фронтонов, и Грета старалась не замечать, насколько давно не красили дверь и как запылились стекла веерообразного окна над створками. А вот медная табличка у двери блестела, и Грета протерла ее рукавом, перед тем как войти; отражение ее лица легло на буквы. «ГРЕТА ХЕЛЬСИНГ, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, ЧЛЕН КОРОЛЕВСКОГО КОЛЛЕДЖА ВРАЧЕЙ».
Подруги, которых Грета упросила вести прием, вполне справлялись с этим в ее отсутствие. Пациенты Греты привыкли видеть их в приемной: Надежда часто помогала с магическими аспектами лечения мумий, а также обновляла на входной двери чары, которые не давали обычным людям присматриваться к ее пациентам в моменты их прихода и ухода, а Анна часто ассистировала Грете во время несложных хирургических операций. Сегодня всем заправляла именно Анна.
Пока Грета не упоминала о причине своего внезапного и вынужденного отсутствия на месте работы – и если им удастся придумать способ справиться с ситуацией рано, а не поздно, то, надо надеяться, ее коллегам и не придется ничего говорить.
Когда все закончится, она поставит им обеим очень-очень щедрую выпивку. Знать, что ее практика находится в хороших руках… да, Грете это было по-настоящему важно.
Когда она пришла к себе в приемную, там дожидались только два пациента, а Анна как раз выводила из кабинета мрачного баньши, кутающегося в шарф.
– Привет, Анна, – поздоровалась она. – И вам привет, мистер О’Коннор. Надеюсь, перенапряжение проходит? Прекрасно. Счастливого Рождества!.. Извини, я собиралась появиться раньше. Тут был ад?
Анна, располагающая к себе толстушка, носила в приемной лиловый хирургический костюм и крайне редко сталкивалась с необходимостью бороться с желанием заходить в пруды и заманивать путников на смерть в пучинах. Она тепло обняла Грету.
– Рада тебя видеть, лапочка. Нет, все было не страшно. Пара случаев гриппа, пара – с желудочным вирусом и бедняга мистер О’Коннор с перенапряжением голосовых связок. Мистер Рененутет звонил, и я сказала ему, что тебя сейчас нет на месте, но ты позвонишь ему насчет его ног, как только появишься.
Грета кивнула, повесила жакет и надела белый халат.
– Хорошо, позвоню, как только приму этих двоих. Боюсь, что не смогу остаться на весь день. Ты никого на прием не записывала?
– Господи! Нет, конечно. А тех, кому нужно было срочно помочь, я направляла к Ричторну. Я позвонила, и он был рад помочь. Сейчас заварю тебе чаю, лапочка.
– Ты просто сокровище, – сказала ей Грета и ушла в комнату ожидания, чтобы проверить запись на прием.
За работой время всегда летело незаметно. После того как она приняла посетителей – молодую оборотницу-кошку, которой нужен был контрацептив, и худое существо непонятной породы с ангиной, – пришло время позвонить мумии Рененутету и обсудить замену трех костей левой стопы. Она часто проводила восстановительные и лечебные мероприятия для мумий и все время собиралась найти время и средства, чтобы поехать и посетить престижную и, естественно, тайную клинику и санаторий «Оазис Натрун» под Марселем.
Пациенты-мумии очень ее радовали: ничто в мире не могло сравниться с мыслью, что лично тебе удалось устранить повреждения, связанные с парой тысячелетий энтропии. Всякий раз, когда на Грету наваливалась особенно сильная депрессия, она напоминала себе, насколько ей повезло, ведь она имеет возможность кардинально улучшить качество жизни своего пациента всего за несколько часов работы и самых примитивных расходных материалов, – и тучи сразу становились менее густыми и темными. Она любила свою работу в целом, конечно, – влюбилась в нее с того момента, как к ней перешла отцовская практика, иначе ее здесь не было бы, – но иногда была особенно счастлива ею заниматься.
– Мы с вами все время откладываем, – сказала она, рисуя кости плюсны на промокашке и прикидывая, как будет формовать и подгонять легкие нейлоновые имплантаты.
Если ей когда-нибудь выпадет выигрыш в лотерею, она установит 3D-принтер, чтобы изготавливать точные копии костей пациентов, но на данный момент оптимальным вариантом были вырезанные вручную протезы. По поводу некоторых, особо сложных, случаев она консультировалась с единственным знакомым иномирным стоматологом, который проводил полировку и имплантацию зубов вампирам. Ноги Рененутета были не слишком сложным случаем.
– Чем дольше вы нагружаете и напрягаете кости, тем труднее будет их заменить. Я понимаю, что перспектива пару дней не вставать на ноги, пока клеевые составы полностью схватятся, вас не слишком привлекает, но зато потом вам будет гораздо лучше. Сможете ковылять без палки.