– Вы правда так считаете? Я уже сотни лет не могу толком ковылять, – отозвался он тоскливо. – Ментухотеп говорил, что вы и правда чудеса сотворили с его спиной, и, конечно, Иби, бедняга, и правда теперь снова может двигаться…
– Я совершенно в этом уверена. Послушайте, приходите на следующей неделе, и мы снова сделаем рентген и распланируем операцию, как положено. – Она уже представляла себе сложные моменты восстановительных мер, полностью позабыв об обожженных монахах. – К Рождеству вы снова сможете передвигаться. Мне с самого начала надо было это сделать, вместо того чтобы пытаться проводить укрепляющие мероприятия in situ[6], но я быстро смогу извлечь поврежденные кости и заменить их пластиковыми протезами.
Сложным моментом обещало стать прикрепление искусственных связок и сухожилий – тканых эластичных лент – к имеющимся костям, однако Грета создала пару авторских методов именно для такого рода операций, включая термоотвержденные соединения на основе смол и очень тонкие титановые штифты.
– Полагаю, как только протезы будут установлены, вы почувствуете, что интенсивность боли значительно снизилась, а устойчивость возросла. И тогда можно будет подумать про вашу спину.
– Было бы ужасно приятно, – признал Рененутет, – не чувствовать при ходьбе, как они скрежещут друг о друга, если вы меня понимаете.
Грета содрогнулась.
– Могу себе представить. Ладно, сейчас все… немного непросто, но если вы запишетесь на следующую неделю, у нас должно получиться приступить к делу. У вас есть вопросы?
– Нет, наверное, – сказал он. – О!.. Когда будете делать операцию, то нельзя ли попросить кого-нибудь наложить на новые кости нужные чары, перед тем как вы их установите? Это и правда помогает.
– Конечно, можно. У меня по-прежнему проблемы с произношением, так что сама я не стану пробовать, но попрошу Надежду, если мы не найдем настоящую мумию. – Она постоянно обещала себе подтянуть древнеегипетский, но времени все не находилось. Надежда тоже владела им не вполне свободно, но, с другой стороны, она была ведьмой, и ее магия и египетские чары вроде не конфликтовали.
– Огромное вам спасибо, – сказал он, и в этот момент в дверь кабинета постучали и заглянула Анна.
– Не за что, – ответила она Рененутету. – Извините, меня зовут. Но я позвоню, чтобы записать вас не следующую неделю, договорились?
Она положила трубку, искренне надеясь, что сможет принять его на следующей неделе. Что следующая неделя для всех наступит.
От этой мысли Грету передернуло, и она постаралась поскорее ее прогнать.
Анна виновато посмотрела на нее.
– Извини, – сказала она, – но дело, похоже, неотложное: тут пришел гуль и говорит, что ему срочно надо поговорить с тобой лично.
– Какой именно гуль?
– Я не разобрала имени, но на нем такой плащ, как будто из крысиных шкурок, – пояснила Анна. – Выглядит неважно, но они же всегда такие, верно?
– Это Кри-акх, – сказала Грета, вставая. – Он – вождь северных кланов города. Пригласи его, пожалуйста.
Фаститокалон придерживал Крансвелла за плечо, стараясь не вытягивать через контакт лишнюю силу. Было сложно этого не делать, но он считал подобное глубоко невежливым: все равно что отпить из чужой рюмки.
В мыслях Крансвелла он ясно видел, куда им надо идти. Они пробирались мимо людей, сидящих на ступенях музея, пока не особенно заботясь о том, чтобы ни к кому не прикоснуться. Вверх по лестнице ко входу с Грейт-Рассел-стрит, внутрь, в выкрашенный светло-зеленым вестибюль с ящиком для добровольных пожертвований… Фаститокалон пообещал себе вернуться в видимом состоянии и положить туда пятерку, но сейчас у них были дела поважнее. А потом они оказались в огромной гулкой белой галерее со стеклянным потолком, окружавшей центральный зал: когда он в последний раз здесь был, тут располагался главный читальный зал Британского музея, а теперь, по-видимому, проводились различные выставки.
Крансвелл свернул налево, в египетские залы, и Фаститокалон сразу вспомнил, почему редко бывает в подобных местах: мощные, переплетенные, многократно пересекающиеся следы времени и метафизических явлений, окружающие собрания древностей, выматывали – и чем древнее был объект, тем значительнее он давил на реальность. А здешние экспонаты были по-настоящему древними.
Они обошли группу посетителей, смотревших на Розеттский камень, и двинулись дальше, мимо саркофагов Древнего Царства, мимо скульптурных изображений Бастет, через Ассирийскую экспозицию, к греческим статуям. Путь по-прежнему был четко виден в голове Крансвелла, что немного помогало выносить мощный приток сложной информации, и…
Фаститокалон честно старался не читать мыслей людей, потому что это было невежливо, но сейчас это почти и не было чтением, скорее – невозможностью не подслушать: Крансвелл одновременно глубоко гордился музеем и честью быть одним из его работников и страшно боялся, что просрал последнее безвозвратно из-за своего глупого, импульсивного поступка, нехарактерного для него, последствия которого они с Фаститокалоном сейчас и пытались исправить. Он решил забрать книги непреднамеренно, внезапно, под воздействием стресса и от бессилия.
Фаститокалон не мог ничего сказать вслух, даже если бы хотел показать, что знает, о чем думает Крансвелл, однако он снова чуть сжал плечо Крансвелла, словно говоря: «Не тревожьтесь, я с вами, все будет хорошо».
В каждом зале было установлено несколько незаметных, но постоянно работающих камер слежения, но ни одна из них сейчас не регистрировала ничего необычного. Они прошли еще несколько залов, спустились по лестнице в довольно старые помещения с линолеумом 70-х годов – и Крансвелл подвел его к двери с табличкой «Только для работников музея», которая оказалась между указателями, направлявшими к раннеантичным надписям и официальным документам Афинского полиса. Фаститокалон терпеливо стоял рядом с Крансвеллом, не разрывая контакта, пока тот пристраивал принесенные книги на бедро и выуживал из кармана связку ключей. Ключи звякнули, но как-то глухо, словно даже звуки не могли вырваться из того пузыря, которым их окружил Фаститокалон.
За дверью оказался сумрачный коридор, и, когда она за ними закрылась, отрезая от доступных публике помещений, Фаститокалон сразу ощутил разницу в атмосфере: здесь появлялось нечто, не относящееся к людям, – и оно побывало здесь совсем недавно.
– Сюда, – прошептал Крансвелл, что было совершенно лишним, и повел Фаститокалона по еще одной, довольно узкой, лестнице. Тут горели флуоресцентные лампы – желтоватые, гудящие, – и температура была выше. Еще несколько отпертых дверей – и они оказались в длинном помещении с рядами шкафов, словно в библиотеке. Здесь следы чего-то нечеловеческого ощущались намного сильнее. Фасс почти чуял их.
Крансвелл быстро пошел вдоль шкафов, оглядываясь с настороженным видом человека, пытающегося остаться незамеченным. В хранилище не было камер наблюдения, которых следовало опасаться, и Фаститокалон отпустил плечо и на пару мгновений привалился к стене, тяжело дыша.
Пока Крансвелл разворачивал книги, бережно закутанные в пленку, и очень-очень осторожно возвращал каждую на отведенное ей место, Фаститокалон осмотрелся – видя не совсем то, что наблюдал бы простой человек. Перед его глазами, которые сейчас заметно, хоть и не слишком ярко, подсветились оранжевым, возникли пересекающиеся следы, оставленные всеми, кто побывал здесь в последние несколько дней. Он вполне четко увидел прошлый визит Крансвелла, когда тот приходил забирать эти книги. Большинство следов были человеческими, но некоторые – не были. Если точнее, цепочек таких следов было три.
Накануне того вечера они подобрались совсем близко к Крансвеллу. Стояли и следили за ним.
Фаститокалону в теплом подземном помещении вдруг стало зябко.
Существо, которое Анна привела к Грете в кабинет, не победило бы на конкурсе красоты даже в самый лучший свой день – которым, совершенно очевидно, сегодняшний считаться не мог. Она чуть приглушила свет, вышла из за стола и протянула ему руку. То, как Кри-акх двигался – словно сам воздух слишком сильно на него давил, а пол под ногами шатался, – говорило уже о многом, а то, что он принял ее руку и позволил себя поддержать и помочь сесть, было ещехуже.
Гули всегда плохо выглядели, тут Анна была права. Скелет, скрепленный тугими веревками мышц и сухожилий под зеленовато-серой кожей, – от них явно разило могилой. Большинство были практически безволосыми, а если волосы у кого-то и были, то свалявшиеся сосульками и липнущие к черепу, словно водоросли. Сложение позволяло им быстро двигаться в узких туннелях: сутулые, с болтающимися длинными руками – и даже выпрямившись во весь рост, самые высокие взрослые гули были не выше Греты. Кожа у них была гладкая и влажная, пятнистая, как у лягушек; носили они, как правило, только ожерелья и набедренные повязки, сшитые из шкурок, о происхождении которых лучше было не задумываться, – однако на госте Греты был длинный серо-коричневый плащ, наброшенный на плечи. Тот, кто его шил, не потрудился перед этим срезать хвосты с крысиных шкурок, так что ряды усохших свисающих хвостов создавали интересный контраст с текстурой бархатистого меха.
В полутемном кабинете она хорошо видела свечение его глаз: две точки красного света, которые погасли, когда он зажмурился. Гуль сидел в кресле немного криво, цепляясь за спинку когтистыми пальцами и явно борясь с головокружением. Грета присела на край стола, приглядываясь к нему.
– В чем дело? – спросила она. – Что случилось?
– Мне нужно еще лекарство, – сказал он. Или, точнее, прошипел. Челюсти гулей заставляли вспомнить о самых опасных видах глубоководных рыб-удильщиков: их собственная речь идеально подходила для рта, наполненного острыми иглами зубов, а вот артикуляция английского языка оказалась довольно сложной. Кри-акх говорил по-английски почти свободно, что было немалым достижением. – Мое… закончилось, – добавил он. – Два дня назад.