Ратвен отправил эту идею в раздел «в высшей степени несвоевременное». Побег не обсуждался.
Крансвелл с Гретой в столовой изучали результаты анализа того кусочка металла, который она извлекла из плеча сэра Фрэнсиса, так что он присоединился к ним. Стол был завален книгами – Ратвен даже практически позабыл, что покупал какие-то из них, пребывая в одной из своих готических фаз: ведьмовство, травники и… похоже, карманное издание чуши Монтегю Саммерса (о покупке этой книги он вообще не помнил). Контраст между их склоненными головами, темной и светлой, под теплым светом лампы, напомнил ему картины Возрождения.
– Есть что-то интересное? – осведомился он.
Грета подняла голову.
– Ага. Эта смесь… Ратвен, результаты Гарри прямо-таки невероятные. Это вроде коктейля широкого спектра действия против всего сверхъестественного. Тут железо от тех, кто не выносит хладный металл, серебро от оборотней, немного свинца, а в остальном – смесь классических трав светлой магии. Посмотрите.
Она пододвинула ему пару книг и свой блокнот.
– Фураноакридоны и акридоновые алкалоиды (арборинин и эвоксантин) плюс кумарины… Все это можно получить из старой доброй руты душистой. Розмариновая и карнозиновая кислоты – из розмарина, и куча соединений, экстрагируемых из шалфея и полыни, включая туйон. Тут лаванда, валериана, тысячелистник и прочее. И, чтобы не забыть про вас, тут просто тонны эс-аллилового эфира тио-два-пропен-один-сульфиновой кислоты.
Ратвен чуть выгнул бровь:
– И что он такое, когда он дома и в халате?
– Аллицин, – пояснила она, – производится из чеснока. То, что мы назвали бы активным ингредиентом.
Он внезапно испытал глубочайшую благодарность за то, что тот кинжал запаян в полиэтилен и надежно заперт в гараже. Даже от короткого прикосновения наверняка пошел бы сыпью и начал сипеть.
– Эти парни хорошо подготовились, – пробормотал Крансвелл, продолжая что-то записывать. – Тут еще куча других веществ, которые я не могу отнести к специфически токсичным для конкретного типа монстров (не в обиду будь сказано), но все они – из числа тех, которые вы не захотели бы получить в свой организм на остром предмете.
– Да уж, – буркнула Грета, прикасаясь к собственной шее. – Похоже, они, так сказать, заряжены не только на вампиров – они могут завалить практически любое немертвое и (или) в целом сверхъестественное существо, физически или химически уязвимое. А вы двери заперли?
– Запер, – подтвердил Ратвен. – Но на меня внезапно накатило желание пойти и сделать это снова. И, возможно, начертить на них какую-нибудь охранную руну, если бы я их знал. А вы, случайно, не знаете? – поинтересовался он.
– Не моя область.
Крансвелл пожал плечами, извиняясь, но вид у него был встревоженный.
Грета встала и присоединилась к Ратвену, чтобы вместе еще раз проверить все запоры – не только на парадной двери, но и на черном ходе, на двери в подвал и на всех окнах по очереди.
Где-то в другом месте открылась дверь к голубому свету.
Нечто… некто… тяжело шлепнулся на пол низкосводчатой комнатки и застонал. В голубом сиянии его порванная сутана казалась черной, пропитавшись дождевой водой и гораздо менее достойными упоминания жидкостями на пути через темные туннели.
Они нашли безымянного мужчину в переливной камере – и сначала он радовался, видя приближающиеся к нему точки голубого света, – по крайней мере, до того момента, как первый удар заставил его сложиться пополам и рухнуть в наносы грязи на полу. А потом они волокли его за руки – молча, сжимая его железной хваткой – по городским подземельям к святилищу.
Двое голубоглазых монахов посмотрели на скорчившуюся фигуру. Не говоря ни слова, они извлекли из рукавов тусклые крестообразные клинки и срезали с него остатки облачения. Сначала – веревку, стянутую на поясе, затем – капюшон, после чего, наконец, и сама сутана была превращена в лоскуты и содрана, открывая полузажившие ожоги, все еще сочащиеся сукровицей. Все так же молча они отложили остатки одежды в сторону.
Гуденье искры внутри шара усилилось, словно она сосредоточивала свое внимание. Оба монаха перекрестились, тихо бормоча что-то, а потом наклонились, схватили его за руки и поволокли к металлическому шкафу. С углов шкафа свисали запятнанные кожаные ремни – как раз такой длины, чтобы их можно было закрепить на чьих-то запястьях.
Он вышел из оцепенения настолько, чтобы отшатнуться от света, оказавшегося невероятно близко, и издал сиплый давящийся вскрик. Ремни держали крепко. Выпуклость стеклянной колбы оказалась настолько близко, что он ощутил жар на коже, в костях – словно от солнца в пустыне. Исходящий от нее гул заполнил весь мир. Он резонировал с пазухами черепа, бессмысленный и неотступный, – и где-то глубоко в останках безымянного мужчины возникла мысль, что гул сведет его с ума, что именно такое слышат у себя в голове безумцы.
Он не достоин Божественного света, раз способен на такие мысли. Он заслужил боль.
Когда пришел жрец с длинным плетеным бичом, он молчал, повиснув на ремнях в состоянии, близком к обмороку, но очень скоро в сумрачном, пропахшем озоном туннеле эхо разнесло отчаянные вопли.
– Мы отлучаем его, вкупе с его сообщниками и пособниками, от драгоценного света Господа Бога и от всего христианского мира, мы исключаем его из нашего Священного Ордена.
Двенадцать мужчин в грубых сутанах и капюшонах стояли в темноте, нарушенной пламенем единственной свечи, и их тени двигались по кафельным стенам сточного туннеля. Двенадцать мужчин окружали какую-то кучку на зловонном полу. Их объединяло братство здесь и сейчас. Дело, которое они сейчас вершили, было исключительно Божьим делом.
– Мы объявляем его еретиком и анафемой, – продолжил предводитель, – мы считаем его проклятым вместе с Дьяволом и его темными Ангелами и всеми распутниками на вечный огонь и муки.
Эти слова звучали привычно, как многократно повторенные. И действительно, эта небольшая группа мужчин – или существ, имеющих вид мужчин, – прочитывала подобные слова уже не раз, но при совершенно других обстоятельствах. И не совсем эти (в прежней жизни – той, что шла под небом, а не под улицами города – не было необходимости произносить эти конкретные фразы, а только слова хвалы и преклонения), однако похожие слова. Им были известны текст, интонации и отклики. Это было правильно. Это было истинно. Это было справедливо.
На шею говорившего была надета голубая епитрахиль, ярко выделявшаяся на фоне коричневой монашеской сутаны, светлая и чужеродная в сумраке туннеля. Он вложил пальцы в пламя свечи, секунду подержал их, твердо и неподвижно, прямо в сиянии, а потом прижал фитиль. Тьма нахлынула на них – такая абсолютная, что казалась почти осязаемой, – а потом медленно, попарно возникли точки голубого света. Небольшое и меняющееся сочетание созвездий.
– Он нечист, – объявил тот, кто затушил свечу. В слабом свете от их сияющих глаз епитрахиль у него на шее была едва различима. – Изгоните его. А потом очистите себя.
Двое монахов отделились от круга и наклонились, чтобы поднять нечто, лежавшее на полу туннеля, – нечто, захрипевшее и оставившее кровавый след в темноте. Третий пошел перед ними по туннелю к круглой нише с люком. Без единого слова они утащили свою ношу вверх по железной лестнице к темноте более обширной – темноте ночи.
Сэр Фрэнсис Варни тоже был проклят, вместе с Сатаной и его темными Ангелами, и всеми распутниками, – и это не давало ему спать по ночам.
Пока город дремал в ожидании утра, он опять пристроился на подоконнике у себя в спальне и, следуя привычному и давно проторенному ходу мыслей, задумался о себе. Он был очень старым чудовищем и весьма хитроумным – если не считать того, что неизменно сам же мешал осуществлению собственных планов и в результате умирал или бежал от толпы разгневанных людей, – однако само по себе планирование было правильным, насколько это возможно. А вот досадно неотступное отвращение к самому себе и становилось тем фактором, который обрекал его на постоянные неудачи.
Ратвен, немертвый уже сколько… четыре сотни лет? Даже больше. Почти столько же, сколько и сам Варни. И тем не менее он обитает здесь, в этом удобном и красивом доме с теплой живой атмосферой, окруженный невинными и чистыми. Живыми.
Варни снова мысленно перебрал все факты, заставляя себя еще раз перечислить преимущества Ратвена – словно человек, бередящий больной зуб языком. У него машины, беспроводной Интернет, подписки на журналы, кухня с продуктами – с едой, которую он сам готовит и скармливает живым людям! Как ему удается оставаться таким… таким обычным, если он – немертвый демон из Ада? И это даже не говоря о Фредерике Вассе, или, правильнее, Фаститокалоне, который, по его собственному признанию, действительно является демоном из Ада… Или, по крайней мере, был таковым до реорганизации управляющих структур в семнадцатом веке. Фаститокалон работает бухгалтером, так его и так! Он даже упомянул о том, что в Лондоне находится официальный представитель подземного царства, следящий за обстановкой! Варни никак не мог переварить мысль о демонах, весело разгуливающих по улицам бок о бок с людьми, как будто им неважно, что они такое.
Как будто их не волнует их суть.
Он не мог себе такого представить, не мог понять, как относиться к себе иначе, чем к пятну на ткани реальности, прискорбной кляксе в тетради мира. Его грехи не могут быть прощены.
Не только сама его порочная суть, но и те ужасные деяния, которые он творил, вопиют об отмщении. Любое из них обрекло бы его на огненную бездну, однако одно особо заслуживало воздаяния… тот эпизод его существования (он не считал возможным называть это жизнью), о котором он сожалел больше всего: обращение Клары Крофтон. Из всех мерзких, не имеющих оправдания, разрушительных и непростительных деяний, коими он марал мир во время своих контактов с ним, ни одно не могло сравниться с грехом превращения человеческого существа в такую проклятую, паразитирующую мерзость, какой является он сам. Обречь ее на вечность боли и отвращения, отнять последний сладкий дар, доступный человеку, – дар отпущения… нет, Варни не сможет себя за это простить и не станет даже пытаться. Искупление ему недоступно.