– Особенно когда он принимает посланцев Свыше, – продолжил он рассказ. – Взгляд стометровой белоснежной змеи обычно выбивает из Ангелов немалую часть невыносимого.
Вот уж в чем Грета не сомневалась.
– А как он разговаривает, когда он змей? Их рты для этого не приспособлены.
– А как он вообще превращается в змея? Как Ратвен, немертвый весом шестьдесят или семьдесят кило, становится непристойно симпатичной летучей мышкой весом всего в несколько граммов? – Фасс пожал плечами. – Это бессмысленный вопрос. Я мог бы углубиться в метафизику, но ты на меня ворчишь, когда я говорю о вычислениях.
– Неправда! – возмутилась Грета, но вынуждена была повиниться. – Ладно, может, и ворчу. Хорошо, тогда не будем говорить, как это возможно. Расскажи мне еще про Сэмаэля.
– Среди других его форм есть довольно убедительная человеческая, мужского пола поразительной физической красоты, облако парящих глаз и светящаяся точка, яркая, как сварочная дуга. Андрогинное крылатое существо – вот его форма по умолчанию.
– Без красных носков?
– Без красных носков. И у него нет хвоста и копыт. И рогов. У многих демонов они есть, знаешь ли. Большие витые считаются дурным вкусом, но вот аккуратные ухоженные рожки вполне в рамках респектабельности.
Ей все сильнее казалось, что все это – сон, что ее старый друг и автобус вокруг них вот-вот поблекнут и превратятся во что-то другое, но тут Фаститокалон ткнул ее локтем в бок, заставив выйти из транса.
– Наша остановка.
Она забыла о Небесах и Аде, завязнув в долгих процедурах, требовавшихся для того, чтобы ее машину отбуксировали в мастерскую и проверили, возможно ли спасти обивку. Снова пошел дождь – та мелкая ледяная морось, которая забирается под воротник и лишает человека энтузиазма и мотивации, – и отсыревшие волосы прилипли к ее лицу и шее.
Фаститокалон проделал тот свой трюк, когда его становилось очень-очень сложно заметить: не невидимость, не исчезновение, просто… его оказывалось на удивление легко игнорировать. Он закрыл глаза и вроде как не обращал ни малейшего внимания на ее борьбу со страховой компанией.
– Да, – сказала она в телефон. – Отлично. Наконец-то. Меня это устраивает. Пусть результаты передадут по этому телефону и оставят сообщение, если я не смогу ответить. Так. Нет. Спасибо.
Она закончила разговор, пнула переднее колесо малолитражки – из чистого принципа, – а потом прищурилась на небо.
– «Если вы в этой стране чего-то хотите добиться, приходится жаловаться, пока не посинеешь», – так, кажется, кто-то когда-то сказал. Идем. Квартира у меня не роскошная, но хотя бы теплая. Заварю нам чая.
Она вдруг заметила, что разговор получается односторонним, и пристально посмотрела на Фаститокалона, вернее – на то место, где, как она знала, Фаститокалон находится, хоть в этот момент он и не был четко видимым.
– Фасс? Что такое?
Он вскинул руку, возвращаясь к своему обычному сероватому облику. Глаза у него были прикрыты, и выглядел он, как человек, который изо всех сил старается что-то вспомнить – или уловить еле слышную мелодию. Несмотря на инстинктивное желание тут же спросить, что он, к черту, делает, Грета замолчала, наблюдая, как он медленно поворачивается, выискивая нечто такое, чего ее чувства не регистрировали. Он еще чуть повернулся, после чего застыл на месте и закрыл глаза. Когда они снова открылись, зрачки превратились в точки ослепительного оранжевого света, словно внутренняя сторона его глазных яблок горела. Грета невольно отступила на шаг: впечатление было поистине ужасающим.
Он моргнул, и оранжевый свет погас.
– Извини, – сказал он. – У тебя странный цвет лица. Присядь на минуту, ладно?
Одно дело – знать, что твой старинный друг – не человек (ее это не волновало: если на то пошло, большинство ее друзей были отнюдь не людьми), но время от времени его внутренняя чуждость вдруг пробивалась наружу и включала у нее в подкорке скрытый механизм, который приказывал: «Беги!» Грета содрогнулась – всем телом, – и к ней вернулось самообладание.
– Я в порядке, – заявила она. – Просто… может, в следующий раз предупредишь меня, когда соберешься такое сделать? Что случилось? Что ты увидел?
– Я знаю, куда он пошел после того, как ты убежала, – сообщил ей явно встревоженный Фаститокалон. – След слабый, но четкий. Послушай: возвращайся на автобусе к Ратвену, где безопасно. Я хочу немного пройти по следу, посмотреть, что смогу найти.
– Хрен тебе, – возмутилась Грета. – Я тоже пойду. Он испортил мне машину, пытался перерезать мне горло и говорил такое, что воспитанному джентльмену не положено говорить даме. Я хочу присутствовать при том, как ты его найдешь.
Фасс со вздохом зажал себе переносицу.
– Думаю, нет смысла пытаться тебя убедить в том, что это опасно?
– Никакого, – подтвердила она, беря его под руку. – Пошли. Чем скорее мы его найдем, тем скорее ты сможешь уйти с холода. Сырость тебе вредна.
Фасс посмотрел на нее:
– Ты просто невозможна!
– Люди, они такие, – согласилась Грета и потянула его за локоть. – Давай двигаться.
Пока она расхаживала туда-сюда и спорила по телефону, Фаститокалон позволил своим векам полузакрыться, а остальным чувствам – успокоиться, а потом растечься в стороны, плавно, словно масло по камню, воспринимая не только этот план реальности, но и несколько вышележащих, где он мог ощущать не больше чем физические объекты в трехмерном пространстве. След существа, напавшего на Грету, уже был давним – настолько давним, что покрылся следами сотен других живых существ, однако ему была присуща особая прогорклая острота, которая привлекла внимание Фасса. Он не шевелился, пропуская голос Греты только самым краем сознания, почти целиком сосредоточившись на этом следе.
На самом деле Фаститокалон даже немного почувствовал само нападение на нее – через контакт с ее разумом: ему было не слишком ясно, что именно происходит, но резкий всплеск яркого ужаса определился безошибочно. Не успел он понять, что ему с этим делать – и возможно ли хоть что-то сделать вообще, – как ужас сменился тем, что он привык считать ее функциональным режимом, и он понял, что Грета… если не в полной безопасности, то хотя бы в этот момент ей ничто не угрожает. Тем не менее успокоиться он сумел далеко не сразу.
Теперь Фасс вел Грету по следу нападавшего, стараясь не думать о том, насколько явно она была потрясена, в кои-то веки увидев часть его демонической сущности. Всплеск страха исчез почти мгновенно, сменившись сначала угрюмостью, которую он хорошо помнил по ее детским протестам, а потом (немного пугающе) почти полной копией решительности ее отца – и она снова перешла в функциональный режим. Достаточно неприятно было и в тот раз, когда он не знал причины происходящего; сейчас же видеть ее шок и знать, что это его вина, было гораздо хуже. Порой Фаститокалон остро ощущал потерю Уилферта Хельсинга: это Уилферт должен был за ней приглядывать, а не он.
След вел через Прайори-Парк на юго-запад, к Бэррингтон-роуд. Выйдя на улицу, он ненадолго потерял цепь: слишком многое произошло с той поры, как существо здесь прошло. Он привалился к фонарному столбу, игнорируя вопросы своей спутницы, и снова скользнул в верхние планы, отчасти теряя при этом свое зримое присутствие, но поддерживая максимально действенное поле общей незаметности. Наверху отвлекающих моментов было меньше, и не надо было обращать внимание на такие вещи, как здания и машины: все это было ограничено основным материальным планом. Здесь он мог видеть (ощущать) суть людей, подпись их пневмы – то, что в предыдущие эпохи назвалось бы их душами. След напавшего на Грету моментально вновь стал заметен как яркая и немного ядовитая голубизна.
Существо вышло здесь из парка, постояло, а потом двинулось на юг… но не по улице. Фаститокалон видел смутные очертания зданий и улиц, но след игнорировал их: он проходил под препятствиями.
Фаститокалон вернулся на основной материальный план, снова став полностью видимым, – и на этот раз не забыл держать глаза закрытыми, пока не прошел эффект обратной связи. Грета теребила его за руку и что-то говорила: он постепенно подключал обратно все свои чувства.
– …Меня пугаешь, – говорила она. – Приходи в себя, Фасс, не устраивай мне такое сейчас.
Фаститокалон глубоко вздохнул – его легким стало холодно и больно – и открыл глаза, оранжевый свет потух. Он обнаружил, что Грета смотрит на него одновременно встревоженно и раздосадованно.
– Сюда, – сказал он. – Мы не сможем идти точно по следу, но я его снова нашел: след стал четким. Извини. – У них под ногами чугунный люк скрывал тихий плеск и звон воды: ливневая канализация. – Оно ушло под землю, – пояснил Фаститокалон, ковырнув носком ботинка чугунную крышку. – В туннели. Вот где они прячутся. Вот где они прятались все это время.
Забыв обо всем, что собиралась сказать относительно того, как он до жути перепугал ее своими фокусами с периодическим исчезновением, Грета округлившимися глазами уставилась сначала на чугунный диск, а потом на Фаститокалона.
– В канализации?
– В темных переходах под городом, – подтвердил он, плотнее кутаясь в пальто Ратвена. – В канализации, в туннелях – в подземных коммуникациях. Пошли: погода лучше не становится, а я уже нашел его след. Посмотрим, где оно побывало.
Спустя два часа продрогшая, промокшая и ужасно злая Грета стояла на углу Сент-Панкрас-вей и Кэмден-роуд, переминаясь с ноги на ногу и шевеля пальцами ног в попытке вернуть им чувствительность. Они шагали без остановки с того момента, как ушли с Крауч-Энд, и хотя двигались не слишком быстро (приходилось время от времени останавливаться, чтобы Фаститокалон снова сориентировался и прибег к тем пугающим методам, которые отказывался комментировать, сказав только: «Это связано с планами бытия»), неприятная, холодная и пасмурная погода сделала это предприятие решительно безрадостным.