– О да, – заверила она. – Если организм не даст неприятных реакций на антибиотики, то будет в полном порядке. У детей постоянно бывают инфекционные отиты, к какому бы виду они ни относились. Кри-акх позаботится, чтобы мамочка поняла, как часто ему надо давать лекарство и болеутоляющее.
– Какой на нем впечатляющий наряд, – отметил Ратвен. – Я про Кри-акха. Эти… э… эти крысиные хвосты – интересная деталь, правда?
Грета невольно рассмеялась:
– Да. Они говорят: «Как же много крыс пошло на эту накидку!» Не знала, что вы интересуетесь гульской модой, Ратвен. Вы полны сюрпризов.
– Это точно, – подтвердил он. – «Есть многое на свете»… и так далее. Я все еще не оправился от потрясения, что вы заставили сэра Фрэнсиса отправиться за покупками. Вот уж поистине сюрприз.
– Я его не заставляла! – запротестовала Грета. – Он сам вызвался. Благородно, смею добавить. По правде говоря, ему вроде бы нужен был предлог выбраться из дома, пусть даже для этого придется сесть за руль вашего «Вольво».
– А что не так с моим «Вольво»? – возмутился Ратвен. – Если не считать капризного переключения на третью скорость.
– Его чертовски сложно припарковать. Да, кстати, – тут Грета прищелкнула пальцами, вспоминая, как аккуратно были разложены хирургические инструменты, которые он для нее приготовил. – Вы правда водили машину «Скорой помощи» во время бомбардировок Лондона?
– Правда. – Чайник закипел, и он встал, чтобы заварить чаю. – И я свободно говорю на четырех языках, а на пятом и шестом – очень плохо, штопаю носки, танцую танго, не говоря уже о волнующе-опасных укусах в шею… и фокусу с летучей мышью. Про фокус с летучей мышью меня не спрашивайте. Однако я не умею пилотировать вертолеты, играть на пианино и сочинять лирические стихи; и не просите меня ухаживать за комнатными растениями. А вот и сэр Фрэнсис вернулся из супермаркета.
В дверях щелкнул замок – и, бросив попытку представить себе Ратвена за штопкой носков, Грета отправилась помочь занести покупки.
Глава 12
Как выяснилось, сэру Фрэнсису никто не угрожал насилием – по религиозным или иным мотивам, – и ему удалось справляться с капризной коробкой скоростей «Вольво» без проблем (Грета могла только молча восхититься), но уровень напряженности в городе ясно ощущался по поведению других покупателей. Одиннадцать убийств, и конца им не видно, а полиция, похоже, ничего поделать не может.
– Ситуация ухудшается, – сказал он, вручая Грете коробку с чайными пакетиками. – В очереди к кассе люди говорили о том, что вообще собираются уехать из Лондона, по крайней мере на время – будут гостить у друзей или родственников вне города. Или отправят отсюда детей, если сами не смогут уехать, как это делали во время войны.
Грета растерянно заморгала: мысль о том, как Ратвен водил машину «Скорой», все еще оставалась с ней. Вдруг стало интересно, что в сороковые годы делал Варни.
– Все настолько плохо? – уточнила она.
Грета достаточно мало времени проводила в, если можно так выразиться, реальном мире: ее дни были отданы работе, которая не касалась обычных людей, их мнений и занятий, так что было довольно странно осознавать, что на самом деле ситуация для простых обитателей Лондона, которые не знают всего того, что знает она, действительно оказалась почти такой же плохой.
– Общей… паники нет, – ответил Варни, явно пытаясь ее успокоить, – но люди определенно испуганы. Запах распознается безошибочно.
– Запах… – повторила она.
– В страхе от людей исходит особый запах, – сообщил Ратвен, оглянувшись от шкафчика, в который убирал консервы. – У него ярко выраженный характер. Не то чтобы неприятный, но резкий.
Грете это не слишком понравилось, однако комментировать она не стала.
– Но ведь пока больше ничего не происходило?
– Насколько я мог узнать, нет, – сказал Варни. – В тех газетах, которые я видел, о новых убийствах не говорилось, и я слышал разговоры об одиннадцати жертвах, не более.
– Хотела бы я думать, что больше их и не будет, – проворчала она и невольно содрогнулась, снова досадуя на то, что понятия не имеет, что следует делать.
Только они успели убрать все продукты, как Крансвелл позвал их с площадки лестницы – в кои-то веки без всякого легкомыслия.
– Ребята! Вам бы… э… стоило подняться сюда. Он очнулся и говорит.
Когда Грета ворвалась в спальню, обожженный мужчина невнятно бормотал и пытался сесть. Она умело подоткнула ему под спину подушки, позволив приподняться на постели.
– Эй, тише, тише. Успокойтесь. В чем дело? Вы что-то вспомнили?
Она заметила, что остальные молча вошли в комнату следом за ней, но все ее внимание занимал пациент. Он казался менее одурманенным и растерянным, чем во время их прошлого общения, но она бы не стала утверждать, что к нему вернулся здравый ум. Однако он хотя бы не говорил словами Писания, что она сочла хорошим знаком.
– Пытаюсь, – сказал он. – Бывают… проблески. Кусочки. Но этого мало…
– Вы хотите нам об этом рассказать? – уточнил Крансвелл со вполне понятным изумлением.
Неприятные глаза закрылись, открылись снова – и он чуть заметно кивнул.
– Нет причины… не говорить… теперь. Уже… уже осужден. Проклят Богом.
Фаститокалон чуть шевельнулся, словно собираясь заговорить, но, видимо, передумал.
– Ну, если пока это не учитывать, – сказала Грета, – то, кажется, мы можем помочь вам вспомнить то, что пропало. Вы разрешите одному из нас… вас загипнотизировать?
Это слово описывало ситуацию достаточно близко.
Он потянулся к ее руке, и Грета снова ощутила, как в нем бьется болезненный жар, почувствовала собственной кожей, точно так же, как ощущала свечение его голубых глаз, – и вспомнила, как Фаститокалон говорил: «Он – не человек. Уже не совсем человек».
– Пожалуйста! – попросил он, и это прозвучало совершенно по-человечески.
А еще она очень ясно помнила, что он пытался ее убить, и, оглянувшись на Варни, была немного удивлена выражением лица вомпира. Там был гнев, конечно, – но еще и глубокая усталость и чуть смягчившиеся жесткие складки у губ, которые, возможно, свидетельствовали о сочувствии. Такого выражения на этом лице она совершенно не ожидала увидеть.
– Сэр Фрэнсис, – сказала она, радуясь, что ее голос звучит нормально, и, осторожно высвободив руку, отошла от кровати. – Прошу вас.
Варни даже двигался так, словно его утомление было глубоким до невыносимости: смотреть на него было больно. Ей случалось видеть людей, чьи оставшиеся дни измерялись вот в таких простых движениях – продуманных, медленных и глубоко, ужасающе осторожных.
Он сел у кровати, и голубой взгляд монаха переместился ниже, чтобы встретить его. Глаза больного расширились – и на мгновение их сияние усилилось. Грета прочла на его изуродованном шрамами лице страх. Страх и интерес.
– Смотрите на меня, – проговорил Варни, и его голос стал мягче и красивее: такого никто из них от него не слышал. Это был голос, которому им всем инстинктивно захотелось подчиниться. – Смотрите на меня внимательно и расслабьтесь. Я помогу вам вспомнить.
Наблюдавшую за этим Грету пробила дрожь. Зрачки у Варни начали расширяться и сужаться, расширяться и сужаться: зеркальные радужки то росли, то сжимались в медленном плавном темпе. Даже со стороны, не попав в область полноценного воздействия его взгляда, она почувствовала, как все вокруг начинает отдаляться в туманное мерцающее пространство, словно в зеркальной комнате, где отражения повторяются, уходя в бесконечность. Это было совсем не похоже на подчинение Ратвена. Действие оказалось гораздо более сильным, гораздо более мощным, и, когда она воспарила в центре мира тихо мерцающих образов ее самой, все вокруг потеряло всякий смысл. Ничто… не имело… значения.
Фаститокалон тронул ее за плечо, и Грета вздрогнула, вдруг снова обнаружив себя в спальне. Казалось, снова включили силу тяжести. Грета на мгновение потеряла равновесие, и ему пришлось ее поддержать
Варни продолжал говорить тем же глубоким, невероятно красивым голосом.
– Вы в безопасности, – сказал он. – Ничего плохого с вами не случится. Смотрите мне в глаза и знайте, что вы в безопасности.
Если не открывать глаза и только слушать – или сознательно смотреть в другую сторону, – то, как обнаружила Грета, можно было следить за разговором, не оказываясь подчиненной. Слабый прерывистый голос монаха, когда он раздался, стал резким контрастом чудесным модуляциям Варни.
– В безопасности, – сказал он и вздохнул, показавшись ужасно юным.
– Где вы? – спросил Варни.
– Набережная… дом.
– Кто вы?
– Отлученный. Проклятый.
– Как ваше имя?
Он медленно покачал головой, не отрывая ее от подушки: либо имени нет, либо он его не помнит, либо… ему запрещено вспоминать.
Варни глубоко вздохнул и продолжил свои вопросы.
– Откуда вы?
– Под… городом. Внизу. Туннели внизу, залы.
– Расскажите нам про это место под городом, – попросил Варни ровным тоном. – Что там, внизу?
– Божественный Свет.
– Что такое божественный свет? Расскажите нам все, что вы про него знаете.
Она почувствовала, как Варни немного усилил воздействие, словно повернул реостат. Слабое, невнятное бормотание в ответ на его вопросы окрепло почти до нормальной речи.
– В комнате с табличкой «Энергоблок». Он… в металлическом шкафу с круговой шкалой на дверце. Он сделан из стекла и гудит, постоянно, никогда не меняясь, даже когда говорит Гласом Божьим.
Монах вдруг начал мычать – мерзким воющим звуком, – и рядом с ней Ратвен резко втянул в себя воздух. Грета обрадовалась, когда возобновилась негромкая речь.
– Внутри стекла есть искра – такая яркая, что трудно рассмотреть. Она не перестает двигаться. И она светится. Она светится голубым и отбирает наше зрение, наши грехи, нашу нечистоту. Она выжигает все… все мирское.
– «Мы» – это кто? – уточнил Варни.
– Братья. Члены… Священного «Ордена Меча Святости»,