Я решил двигаться дальше и устроился на работу в местный благотворительный фонд по борьбе с раком. В мои обязанности входили в том числе холодные звонки по всему Бей-оф-Пленти с предложением подписаться на ежемесячные взносы. Это у меня получалось плохо. Я совсем не привык разговаривать с людьми, и менеджер заявил, что со стороны звучит так, будто мне наплевать. А нужно уметь задевать струны человеческой души. Оплата шла только с процентов. За первый месяц я заработал меньше, чем в агентстве по недвижимости. Я снова обратился на биржу труда.
Один из банков в городе предлагал вакансию. Работа на полный день, заключавшаяся в каталогизации счетов для новой компьютерной системы. Наниматели были впечатлены уровнем моего самообразования. Один из них вспомнил, что о смерти моего отца писали в газетах; он сделал пожертвование в мой фонд. Они обращались со мной как с местечковой знаменитостью: «Вы и есть тот пацан?»
Я признался, что предпочитаю держаться особняком и хотел бы работать в одиночестве. Кажется, от этого ответа они пришли в особый восторг. Должность, на которую я претендовал, предполагала небольшое предварительное обучение, сразу после которого я мог приступить к самостоятельной работе. Спустя неделю мне предложили место, на которое я с радостью согласился в сентябре 1999 года.
Тренинг по компьютерной системе был выездным и проходил в Веллингтоне. Я никак не мог бы ездить каждый день туда и обратно. Я был вынужден оставить Линди одну. В день перед отъездом я, как всегда, купил ей пару пакетов продуктов, но, когда попытался поговорить с ней, она включила радио на полную громкость, чтобы заглушить мой голос.
Этот курс можно было пройти за день. Остальные слушатели в основном оказались моложе, но до них все как будто медленно доходило. Обучиться работе с системой было чрезвычайно просто. К тому же под конец недели нам все равно выдали буклет с объяснением всего процесса. По вечерам мы возвращались в дешевый отель. Девушки ходили вместе ужинать. Некоторые из них каждое утро возвращались с похмелья. Я покупал сэндвичи и съедал их в своем номере под телевизор. Их предложения присоединиться я полностью игнорировал. Одна из преподавательниц курса сказала, что мне, возможно, стоит поработать над социальными навыками, но зато похвалила мой талант к обучению.
Для меня оказалось мучением так долго находиться вдали от дома. Хотя я был уверен, что Линди меня ненавидит, мои чувства к ней не угасли. Я часто думал о том выражении экстаза на ее лице, когда я положил ребенка ей на грудь. На меня она так никогда не смотрела. Но она говорила, что любит меня. Пока не появился ребенок, мне этого было достаточно. Я часто думал отпустить ее, а потом исчезнуть, но куда я мог отправиться? У меня не было денег на самолет, хотя я на всякий случай продлил действие паспорта. Когда-то я откладывал деньги для побега, но потом мне пришлось потратить их на оплату счетов. Линди знала мое настоящее имя и всю историю. Она бы рассказала. Я бы провел всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Может, в какой-то момент она и правда меня любила, но только не сейчас. За последние годы я очень много раз менял замки на двери сарая. Я знал, что ей никогда не удастся выбраться.
Когда пришла пятница и тренинг закончился, я пять часов ехал до Роторуа на полной скорости. Я был дома в полночь и сразу же пошел в сарай.
Она лежала на кровати, но тут же села.
– Где ты был? – спросила Линди. Лицо у нее было заплаканное, а голос – совсем тихий.
– Я пытался сказать тебе в субботу вечером, но ты не хотела слушать.
Она разразилась слезами.
– Я думала, ты умер. Это было как в тот раз, когда твой отец умер, но я… я скучала по тебе.
Я подошел и протянул к ней руки. Она кинулась к моей груди.
Несколько следующих недель мы говорили столько, сколько никогда в жизни. Как будто хотели восполнить все годы молчания.
– Я так злилась на тебя. Я приняла, что ты отнял мою свободу. Я отказалась от попыток убежать. Я полюбила тебя вопреки собственной воле. Ты всегда был таким добрым и внимательным. Полной противоположностью своего отца. Но потом единственным моим желанием стал ребенок. Я тебя не обманывала, клянусь! Именно поэтому, когда я забеременела, это показалось мне чудом. Я никогда ни о чем тебя не просила – долгие годы. Но ребенок сделал бы нас настоящей семьей. Это существо, которое можно любить безоговорочно.
Мне стало больно от этих слов, и я ответил:
– Слушай, дети постоянно болеют. Я никак бы не смог отвезти ее в больницу к доктору. Ты бы хотела, чтобы твой ребенок вырос здесь? Вот так? – Я обвел руками ее комнатку без окон.
Линди обернулась с совершенно растерянным лицом, и тут я понял, что этот сарай был ее домом гораздо дольше, чем любое другое место. Она жила здесь шестнадцать лет, и после того, как отец умер, она чувствовала себя здесь в безопасности. Ей было тридцать лет. Эта комнатка без окон, по мере сил мной благоустроенная, казалась ей вполне нормальной. Я сразу пожалел, что напомнил, насколько противоестественна эта ситуация. Ее попытки убежать уже никак не были связаны с поиском дома, но только с поиском своего ребенка. Я знал, что удерживать ее взаперти – это неправильно, но она успела забыть об этом.
Постепенно мы снова стали близки, пока Линди в итоге не пустила меня обратно в свою постель. Она больше не просила о ребенке, и, как только смог себе это позволить, я сделал вазэктомию: однодневную и относительно безболезненную процедуру. Я снова снял цепь, и Линди была мне безгранично благодарна. Я чувствовал себя монстром. Именно этим словом моя мать обращалась к отцу. Я помнил.
На работе я быстро миновал уровень цифровой каталогизации счетов. И написал в головной офис IT-отдела и предложил им несколько усовершенствований по программе, которую они тогда писали, чтобы она стала более удобна для пользователей. Я научился пользоваться другим программным обеспечением и, отклонив предложение стать помощником руководителя IT-отдела в головном офисе банка в Веллингтоне, начал искать другую работу. Я сменил их довольно много – год в маленькой брокерской конторе, два года в страховой компании, но это всегда было недалеко от Роторуа. В 2004 году я стал IT-специалистом в «Рабобанке» Роторуа. На этот раз мне выделили собственный кабинет. Дела шли в гору.
Во время обвала 2008 года наш банк провел серию сокращений, и у меня уменьшилась зарплата. Тем не менее я был им нужен и остался на своей должности. В 2009-м, когда в Америке произошло несколько крупных мошенничеств с кредитными картами, я предложил свою кандидатуру в наш отдел кибербезопасности. И меня взяли. Теперь мой заработок был достаточно высок, чтобы поддерживать для нас с Линди комфортный уровень жизни.
Я постепенно поднимался по карьерной лестнице и, когда начал сам проводить собеседования, старался нанимать всех кандидатов из маори, которых мог. Бытовой расизм прошлого теперь справедливо рассматривался как позорный. Культура маори проникала в культуру пакеха. Теперь язык маори обязательно включался в нашу повседневную переписку, и все имейлы подписывались не только с «Наилучшими пожеланиями», но и «Ngā mihi». Я часто думал о Ранджи и его потенциале, который позволил бы ему занять любую должность, которую мы предлагали. У него был врожденный талант к математике, который он начал в себе замечать, только когда как следует ею занялся. Времена и подходы поменялись к лучшему.
Я установил люк на крыше сарая Линди, чтобы у нее было естественное дневное освещение. Я уставил дальнюю стену с телевизором стеллажами с книжными полками. Обновил ей ванную. Она никогда ни о чем не просила, но радостно смеялась после любого подарка и улучшения. Когда летом мы пошли на горячие источники, мне уже не нужна была цепь. Линди взяла мою руку в свою, и мы зашагали бок о бок. Я наносил лосьон от солнца на ее мягкую кожу, чтобы она не сгорела. Мы занимались любовью в траве. Она снова начала вязать.
Все это к чему-то шло, и вот одним весенним вечером 2011 года я не запер за собой дверь. А потом я не запирал за собой дверь целые выходные.
– Почему ты не запираешь меня? – удивилась она.
– Я доверяю тебе. Я люблю тебя. Ты можешь жить со мной в доме.
– Нет, все нормально, мне хорошо здесь.
Неужели ей было неинтересно посмотреть на дом? Когда мы отправлялись к озеру, то никогда мимо него не проходили. Из-за двери сарая она тоже его не видела. Я снова ее пригласил, в следующие выходные. Я выключил телефон, который никогда не звонил, и спрятал в машине. Линди робко зашла в дом и стала медленно ходить по комнатам.
– Так много места, – сказала она. И, я думаю, по сравнению с сараем так и было.
Я попросил ее остаться на ночь, но она никак не могла удобно устроиться на моей кровати, и в какой-то момент растолкала меня и попросилась обратно в сарай. Я кивнул в знак согласия и притворился, что снова заснул. Я наблюдал из окна, как она идет. А потом издалека проследил за ней, пока Линди не открыла дверь сарая и не исчезла внутри. Дверь она плотно затворила за собой. Я не спал всю ночь и наблюдал за дверью в ожидании, что она улизнет. Она этого не сделала.
На следующей неделе я позвонил в контору и сказал, что болен. Каждое утро я выезжал на проселочную дорогу и парковал свой автомобиль в незаметном месте. Я уходил в кусты напротив дома и наблюдал в бинокль, не попытается ли Линди бежать. Каждый вечер я приезжал «домой с работы» и обнаруживал, что она с довольным видом смотрит телевизор, или вяжет, или готовит ужин. Максимум, что она делала, – это ходила вокруг дома и заглядывала в окна. Линди даже ни разу не дернула дверь, хотя я оставлял ее открытой. Она радостно приветствовала меня каждый вечер с широкой беззубой улыбкой и сияющими голубыми глазами.
Несколько раз мне удавалось уговорить ее поужинать со мной в доме, но ей всегда было там некомфортно.
– Это призрак твоего отца, – говорила она, и действительно, некоторые его вещи до сих пор оставались в доме. Я не знаю, почему так дорожил его очками и стоматологическим саквояжем. Я тут же их выкинул. Я поставил пароль на свой компьютер, хотя она, конечно, совсем не умела им пользоваться. У меня был рабочий телефон. Линди видела такие по телевизору, но все равно не смогла бы включить. И все равно я его прятал.