Дневник
Пресса: де Голль в Америке; принцесса Маргарет выходит замуж за Тони Армстронга-Джонса; похищение Эрика Пежо.
Но в итальянских газетах все это оттеснено на задний план более важным событием: в Рим прибыла Джейн Мэнсфилд с мужем, знаменитым культуристом Микки Хэрджитеем. Они будут вместе сниматься в фильме «Геракл», где актриса сыграет и Деяниру, и Мегару — в разных париках.
Звездная чета разъезжает с двумя детьми и тремя крошечными мексиканскими собачками чихуахуа.
Чем я занимался в Риме эти несколько месяцев? Отправлял в Париж отчеты, которые обязан представлять агентству «Франс Пресс». У меня нет оснований сожалеть об этом. Другие стремятся сделать карьеру и работают больше, чем я. То же самое было в Сайгоне, семь лет назад.
И там, и здесь мне приходилось жить среди очень древних цивилизаций. Кругом столько обломков великого прошлого, столько дел и событий, исчезнувших в бездне забвения, что это дарит тебе удивительное чувство свободы. Ты беспечным мотыльком порхаешь среди надгробий. Такая математическая зависимость: чем дольше длится время, тем незаметнее в нем твой след. Я вижу Рим каждый день, я по обязанности наблюдаю за происходящими там событиями, но место, где они происходят, сразу выдает их истинное значение: все это не стоит выеденного яйца. Обретя такую уверенность, ты должен ее преодолеть, и тогда научишься получать от всего этого удовольствие.
А Париж между тем исправно посылает в Рим туристов. Ах, эти француженки… После экскурсии по Ватикану и перед прогулкой в фиакре по Пинчио они успевают пощупать шерстяные кофточки, купить дорогие кожаные туфли и ликер «амаретто». Курс нового франка к лире очень благоприятствует покупкам. Эти дамы — верные поклонницы стирального порошка Spic, нейлонового волокна Nylfrance и электрофона Ribet-Desjardins. Когда я вижу, как они торгуются, покупая шарф на виа дель Бабуино, я вспоминаю Сайгон — улицу Катина, универмаг «Эдем». Там они вели себя точно так же: обязательно выискивали какой-нибудь изъян, чтобы заплатить поменьше, выгадать лишний сантим, одурачить туземца. Милые мои соотечественницы…
Но теперь я любуюсь великолепием Рима. И у меня есть Тина.
Я продолжаю встречаться с Тиной. Она прекрасна — и загадочна. В некотором смысле мне и не нужно знать о ней больше, чем я знаю. Если бы понадобилось дать о ней объективную информацию, я написал бы следующее. Американка, девятнадцать лет, приехала в Рим около года назад. Быстро нашла работу фотомодели (ее ввел в обращение Джонни Монкада). Часто привлекается к участию в модных дефиле и рекламных съемках для журналов. Хотела бы сниматься в кино, но ее не принимают всерьез как актрису.
Высокая, белокурая, точеные черты лица. Глаза зеленые, с длинными ресницами, правильный нос, скулы как у азиатской кочевницы. Красиво вылепленные, чувственные, капризные губы. Манеры смелые, почти вызывающие. Но иногда может казаться совсем другой — мечтательной, неземной, окутанной облаком тайны.
Голос звучит чуть приглушенно. Говорит по-французски и по-итальянски. Французский явно учила в школе, итальянский — усвоила на ходу.
Можно сказать, что она популярна — в англосаксонском смысле слова: ее узнают и приветствуют на террасах кафе, приглашают на праздники. Такое эффектное явление. Но ведет она себя довольно сдержанно: вероятно, сказывается влияние профессии.
В тот вечер, на празднике в палаццо Бьондани, у нее был такой вид, словно она одурманена собственной аурой. Казалось, это не человек, а бесплотная тень, мелькающая среди фонтанов.
Когда я пришел к ней в «Чинечитта», она совсем не удивилась. Как будто узнала меня.
Складывается впечатление, что ее внешность — непроницаемый покров, за которым скрыто все остальное: происхождение, предрассудки, интересы, воспоминания. А ее настоящее — это как бы последний штрих, беглый и незавершенный.
Почему она так скоро оказалась в моей постели? Мне представляется наиболее правдоподобным ответ, который большинству людей покажется бредом: потому что я пришел за ней. Ведь такая непомерная красота обычно отпугивает мужчин.
Но следовало соблюдать негласный уговор: залогом счастья должна была стать обоюдная амнезия. Тина не успела придумать себе прошлое. Прошлого у нее просто нет.
Она живет в мансарде на виа деи Коронари. Нельзя сказать, чтобы там было уютно. Кровать без ножек, по сути просто матрас, положенный на паркетный пол; торшер, туалетный столик, платяной шкаф, набитый одеждой. Кухня маленькая и неудобная, но ею, похоже, и не пользуются. На блюде лежат фрукты, в мойке валяются ножи и вилки. Зеркало только одно — в ванной.
Что в ней самое потаенное? Не грусть, а смех. Мало кто догадается искать к ней подход с этой стороны. Цветку надо помочь раскрыться. Тину можно развеселить.
Иногда она надевает американские лифчики, те, что расстегиваются спереди, в других случаях — европейские, с крючочками сзади. Мне больше нравятся американские.
Пресса: казнь Кэрил Чессман; принцесса Маргарет отправляется в свадебное путешествие на яхте «Британия». Фотографии близняшек Росселлини, Изотты и Изабеллы, причесанных как мама — под Жанну д'Арк.
Марлен Дитрих впервые после окончания войны выступила в Берлине. Как ее встретили? Плакатами и криками: «Raus!»[8], «Marlene go home».
19 часов. Жду Тину на террасе кафе «Доуни». На виа Людовизи цветут деревья. Мимо идут девушки в блузках, обрисовывающих груди, с голыми ногами, виляя задом — из-за высоких каблуков. Во Франции на тебя не охотятся так откровенно. Со стороны Порта Пинчиана подъезжает синий «феррари»-купе и тормозит у тротуара, перед зеваками. Оттуда, привлекая всеобщее внимание, выходит Эльза Мартинелли. Этакая загорелая креветка в широченных брюках, с копной коротко остриженных волос, с замашками суперзвезды, хотя ее можно так назвать только с большой натяжкой. Она что-то говорит другу, сидящему на террасе, потом снова садится в машину и уезжает по направлению к виа Лацио. Как облачко — налетела и пропала.
В соседнем кафе из музыкального автомата льется песня:
Put your head on my shoulder,
Whisper in my ear, baby,
Words that I long to hear, baby,
Tell me that you love me true[9].
Я разглядываю людей за столиками. Каждый из них — как персонаж немого фильма:
— мужчина в кепке яхтсмена, синем блейзере, в белых мягких туфлях. Лет шестьдесят, кудрявая шевелюра. Его супруга — розовые круглые очки, платье с узорами из орхидей — прижимает к себе сумочку. Он пьет пунш, она — гренадин;
— итальянец лет тридцати, короткая стрижка, темные очки, светло-серый костюм, короткий габардиновый плащ на спинке стула. Делает вид, будто читает газету, а на самом деле глазеет на женщин, проходящих по улице. Кампари с содовой;
— женщина с белыми волосами, впалыми щеками, величавыми движениями. Хлопчатобумажное платье, африканские браслеты. Угловатая, скандинавского типа, смахивает на баронессу Бликсен. Коктейль «Кровавая Мэри»;
— двое усталых бизнесменов изучают деловые бумаги, лакомятся оливками. Шотландское виски со льдом;
— три итальянки лет двадцати пяти, в темных очках, поднятых на лоб, сидят нога на ногу, тихо покачивая туфелькой. Бросают выразительные взгляды, явно приглашая завязать беседу вроде: «Ну и жарища, верно?» Мятный ликер с водой;
— священник, приехавший в Рим на экскурсию. Грубые ботинки, черная сутана. Вытирает потный лоб батистовым платком. Из-под ватиканской газеты «Оссерваторе романо» выглядывает иллюстрированный журнал. Минералка «Санпеллегрино».
19.30. Тина выходит из такси. На ней платье на тонких бретельках, в синюю и белую полоску, с синим поясом, и синие туфли. Все смотрят на нее. Тина не хочет оставаться в «Доуни». Мы идем по виа Венето в сторону пьяцца Барберини, где я припарковал машину. Я несколько раз целую ее, она так чудесно отвечает мне. Ее красота, свежесть ее губ.
На углу виа Ломбардиа мы видим девочку лет девяти, в белом платьице и лакированных туфельках, она тащит за собой игрушечную деревянную тележку. Тина улыбается ей и говорит мне: «Вылитая я — десять лет назад».
Тщеславное удовольствие, какое испытываешь в Риме, прогуливаясь с очень красивой женщиной:
1) У итальянцев принято оценивать влиятельность человека по внешним признакам: марка автомобиля, на котором он ездит, женщина, которая его сопровождает, костюм, который он носит.
2) Когда они видят красивую, но недоступную для них женщину, желание превращается у них в обиду. Атмосфера становится приятно наэлектризованной.
3) Женщина это чувствует. От взглядов, полных желания, она пробуждается, раскрывается, как цветок. Этот город — как оранжерея.
20.30. Ужин в траттории недалеко от пьяцца Навона. Я пытаюсь растолковать Тине, что за события волнуют сейчас французов. Похищение Эрика Пежо, интриги Буссуфа, предстоящий спуск на воду лайнера «Франция». Но ей на все это начхать. Ее пригласил позировать американский фотограф Доналд Силверстайн. Она довольна, называет меня Джек. Мы много пьем.
21.30. Площадь Кампо деи Фьори. Пахнет капустными листьями и раздавленными апельсинами, плавающими в сточной канаве. Мы с ней целуемся у статуи Джордано Бруно.
22.15. Праздник в квартире друзей на виа делла Строцца. Среди гостей много австрийцев и немцев. Даже сейчас, в разгар весны, кажется, что они приехали на санях, запряженных пони с колокольчиками. Молодые люди похожи на кинозвезду Карлхайнца Бёма: вот-вот побегут по альпийским лугам вдогонку за пастушками. Девушки одеты в платья, купленные на виа дель Тритоне, на руках, шоколадных от крема для загара «Нивея», — широкие браслеты. Они пышут здоровьем, но спиртное их возбуждает. Играют в blind kiss — поцелуй вслепую (девушке завязывают глаза, и все по очереди целуют ее, а она должна узнать губы своего возлюбленного). Кругом раздается жирный, звучный смех. Музыку ставят только медленную. По углам обнявшиеся парочки; кто-то напился и заснул прямо в кресле. Я гляжу на немок. Когда они целуют, то делают это с искренним убеждением, словно принимают лекарство. Наверно, в детстве, сразу после войны, им пришлось туго. Но кто сейчас об этом помнит? Сейчас в Риме полно приезжих из стран, пятнадцать лет назад