воевавших друг с другом. Итальянцы, англичане, французы, немцы, американцы… И всех их примирили общая страсть к «лейке» и кинематографу, книги Перл Бак и пластинки Элвиса Пресли.
Вот опять поставили новую запись Рея Чарлза. Медленная мелодия, в оркестре скрипки. Называется «Georgia on My Mind»[10]. Я дважды танцевал с Тиной под эту музыку. И только после этого заметил, что она совершенно пьяна. Я, впрочем, тоже.
Завтрак с Тиной в снек-баре на виа делла Фрецца. Сегодня так жарко, что мы решили прикупить купальные костюмы. Тина — красный, раздельный, от Valisere. Я — плавки от Jentzen. Идем в купальню Чириола, бассейн на реке у подножия замка Святого Ангела, вроде парижской купальни Делиньи.
Солнце в зените. Служащие не торопятся закончить обеденный перерыв, одинокие дамы не спешат его начать. От жары немного путается в голове, а если закрыть глаза, то всплеск воды, когда в нее бросаются с вышки, доносится словно бы издалека. Мускулистые парни натираются маслом «Таити». Компания подростков хулиганского вида, похожих на мальчишек из Марракеша. Обмениваются солнечными очками, сталкивают друг друга в воду, залезают на вышку и хорохорятся. Время от времени один из них бросает несколько монеток в музыкальный автомат, стоящий возле бара. И каждый раз звучит либо «Неаполитанский сорванец», либо ча-ча-ча «Патриция».
Тина перелистывает немецкий иллюстрированный журнал. Глядя поверх ее плеча, я вижу неестественно яркие фотографии. Магали Ноэль и Капюсин вдвоем разрезают торт. Маленькая Каролина Гримальди бегает по розовому саду. Я пытаюсь выхватить у Тины журнал. Она меня отталкивает. Потом встает и бросается в бассейн. Ныряет, взвихрив хлорированную воду, надувает щеки и пускает пузыри.
Теперь она лежит, растянувшись на махровом полотенце, и сушится на солнышке. Откинутые назад мокрые волосы, темные очки, красные трусики. Я смотрю на капельки воды, которые скатываются у нее по спине и бокам. Похоже на слезы. Одна капелька медленно сползает по правой груди, а потом ее впитывает ткань лифчика. Тина открывает глаза и видит, что я разглядываю ее.
— Bastard![11]
Ночь. Ей по душе все терпкое, неистовое, запредельное: это меня завораживает. То, что в ней есть притворного: грациозная походка, наигранные улыбки перед объективом — исчезает без следа, когда она голая, в постели со мной. Только ее тело — и мое. Возможно, она приехала в Рим, как другие едут в пустыню: к палящему солнцу, слепящему поту, выжженным зноем каньонам.
Когда ей что-нибудь нужно, когда ей нужен я, она выбирает пластинку и ставит ее на проигрыватель. И напевает с задумчивым, но довольным видом. Она говорит со мной, широко раскрывая рот, как голодный ребенок. Она запускает пальцы в волосы, скользит ладонью по вырезу блузки, затем рука спускается ниже. И начинается спектакль, сочиненный и поставленный для меня одного. Рука в такт музыке медленно пробирается под юбку, Тина с вызовом глядит на меня. Я вижу, как ее рука шевелится, Тина молчит, мягким движением откидывается назад. Она совсем рядом, неотрывно глядит на меня таким далеким, таким близким взглядом: может, это взгляд врага?
Разговоры на террасе кафе «Стрега-Дзеппа»: «Жан-Лу щелкает Чину у Бадруттов». Это означает: супермодель Чина Мачадо позировала молодому французскому фотографу Жан-Лу Сиеффу в одном из фешенебельных отелей Санкт-Морица.
Ее тело. Я люблю ее груди, такие высокие, их шелковистую округлость, темные кружки вокруг сосков, которые под моими пальцами твердеют и становятся шероховатыми. Когда Тине хочется потанцевать, она не лезет на стол. Она остается в уголке, застенчивая и сияющая, непослушная прядь падает ей на лицо с какой-то нервной, изысканной элегантностью. Внешность Тины нельзя отнести к чисто англосаксонскому типу, как, например, у Кей Кендалл. Кошачья мордашка, осиная талия, выпуклые бедра. Она скорее дикарка, нежели утонченная леди. Скулы у нее прямо узбекские.
В Сайгоне мы видели все разновидности грязных сделок, на какие толкает людей любовь. Торговые соглашения, приводящие к брачным союзам, многоликая ложь, тела, за деньги обращенные в безвольный инструмент. Некоторые жены французских колонистов со временем становились развратнее любой профессиональной шлюхи в Шолоне. В борделе, по крайней мере, все было понятно: купля-продажа без лишних слов, отсчитал пиастры — и в постель. Ни капли лицемерия.
Там я стал мечтать о любви, любви искренней, но свободной от приступов щепетильности, от психологического расчета, от нервической скованности, которыми бывают отравлены романтические отношения на Западе. Возможно, Тина завораживает меня все сильнее именно тем, что с ней можно скользить по поверхности.
Вчера вечером мы устроили автогонки по дороге в Остию. Выехали с пьяцца Монтечиторио в полночь. Часовые в будках у здания парламента с завистью смотрели на наш кортеж. Вальтер посадил на заднее сиденье своего мотороллера красивую брюнетку по имени Марилу, которая то и дело громко хохотала. Один немецкий актер, Руди, ехавший в мощной, ревущей машине, прихватил с собой молодого механика-итальянца. А со мной ехала Тина.
Когда мы проезжали по Корсо, треск моторов эхом отдавался в этой узкой, как ущелье, улице с высокими домами. Мы медленно вереницей обогнули Капитолий, а затем уже поодиночке рванули к пригородам. Машины обгоняли друг друга, сдавали назад, проскакивали одна перед другой. Желтые полосы на дороге убегали из-под колес. Вальтер вдруг дал газ. Я тоже поехал быстрее. Руди отставал, но, по-моему, его больше занимал механик, чем гонка.
Моторы натужно ревели. Здесь уже гудрон автострады освещали только наши фары. Я несся все быстрее, в каком-то опьянении, чувствуя полноту жизни.
— Faster, faster! [12] — кричала Тина.
Задние фары мотороллера высвечивали на дороге узкую полоску, по которой я ориентировался как мог — вправо, влево, теперь прямо, дать газ.
— Faster!
Впереди был поворот, я убавил скорость, а немец попытался со мной поравняться. В зеркале заднего вида мелькнули радиатор и слепящие фары его машины. Тогда я выжал из мотора все что мог и сумел вписаться в поворот, оставив Руди далеко позади, но Вальтер не сдавался, он ведь еще и знал эту дорогу лучше всех нас. В какой-то момент он остановился и поднял руку. Гонка была окончена.
Мы развернулись и поехали обратно в Рим. Три машины ехали одна за другой, как взмыленные скаковые лошади, которые возвращаются в конюшню. Лицо овевал упругий ночной ветерок. От дороги пахло кипарисовыми шишками: эти маленькие шарики десятками падают на асфальт, и их расплющивает колесами. А ночь вокруг распространяла терпкий и сладкий аромат, чуть отдающий мятой: он одурманивал, как запах клея.
Напоследок мы заехали в клуб «Ругантино». Немецкий актер и его механик куда-то исчезли. Вальтер прижимал к себе Марилу. Мы пили. Оркестр играл песню, которую все время крутят по радио, потому что ее поет Джеки Чейн, бывшая подружка Тони Армстронга-Джонса.
Мост Святого Ангела. Полночь. Тина снимает туфли и влезает на перила. Прожекторы, установленные под арками моста, освещают ее снизу. Она раскидывает руки, словно канатоходец, и медленно, осторожно делает несколько шагов вперед. Сияет луна, и кажется, будто между двумя статуями ангелов крадется эльф. Внизу медленно течет темная вода. Но я знаю: она не упадет.
Ватикан сообщает о выпуске двенадцати долгоиграющих пластинок с записью четырех Евангелий. Время воспроизведения — пятьсот минут.
Ночь в Риме принадлежит варварам. Утро — верующим. Когда утром я еду в корпункт, то по дороге встречаю священников в сутане, катящих на велосипедах. Группы монахинь тихо, как мышки, семенят к монастырям на Авентине. Паломники из всех стран мира стекаются к стенам Ватикана. Испанские священники с черными, фанатично горящими глазами ведут за собой юных школьниц в белоснежных блузках, с гребнями в волосах, как у андалузских танцовщиц. Африканские семинаристы идут в сопровождении белых наставников с длинными седыми бородами: огромный крест, который висит у них на груди, похоже, служит им компасом. Коротко стриженные американские католики прямо-таки пылают энтузиазмом, кажется, они готовы вскарабкаться на купол собора Святого Петра, словно это пик Маккинли. Французы из провинции, в грубых ботинках, с дорожной флягой через плечо, в руках — последний номер газеты «Отважные сердца». Все они собираются на площади под хоругвями и портретами папы Иоанна XXIII, целуют медальоны, прикрепленные к четкам, и бодро спускаются в катакомбы. Под беспорядочный звон колокольчиков в разные стороны движутся процессии, словно полчища сороконожек ползут, подняв усики к небу.
Нельзя сказать, что я живу с Тиной. Днем я работаю в корпункте «Франс Пресс». Иногда она звонит мне из кафе — дома у нее нет телефона. И вечером мы встречаемся. А ночь опьяняет нас, и нам не до разговоров.
Праздник в парке Вилла Челимонтана по случаю приезда в Рим Марвина Шенка, руководителя «Метро Голдвин Мейер». Американцы взяли парк в аренду у Итальянского географического общества: надо думать, ученые были бы удивлены, если бы увидели, какие птицы поют этой ночью у обелиска Рамсеса II. Вокруг Шенка, который после смерти Сэма Цимбалиста стал всемогущим хозяином студии, образовался целый голливудский двор. Продюсеры-янки в галстуках-бабочках заключали сделки с итальянскими партнерами из «Галатеи», «Титануса» и «Люкс Студиос». Итальянцы только что выручили массу денег и получили сразу несколько «Оскаров» за «Бен Гура».
Итальянские фотографы искоса поглядывали на стайку ассистенток и секретарш, сопровождавших заместителей Марвина Шенка: это были девушки в розовых или бледно-зеленых костюмах, с волосами, собранными в пучок, в очках на кончике носа, высокомерные и невозмутимые: казалось, Италию они находили восхитительной, а итальянцев — немного похожими на мексиканцев.