Ночь без сна. Тина захватила меня, выжала как лимон, сделала своей вещью.
Вчера мы пошли ночевать в ее мансарду. Очень скоро она заснула. А я смотрел, как она спит. Голова лежала прямо на матрасе, без подушки, светлые волосы свесились на лоб. Она вновь стала похожа на ребенка.
Я встал поискать себе сигарету. На туалетном столике было несколько инкрустированных деревянных коробочек восточной работы. Наверно, в одной из них лежат сигареты «Вайсрой», которые она иногда курит. В первой коробке оказались разные мелочи, сережки, золотистые заколки для волос. Во второй — засушенные цветы. Я открыл третью. Она была наполнена белым, похожим на муку порошком. Я уже собирался ее закрыть, как вдруг у меня возникло одно подозрение. Такую муку я уже видел однажды в Шолоне. Я взял немного порошка на палец и лизнул. Вкус едкий, вяжущий.
Это был кокаин.
Утром, когда она проснулась, у нас произошла бурная ссора. Я вытянул из нее признание: да, она нюхает кокаин, и если, по моему мнению, это плохо, то я идиот, потому что в Риме кокаин употребляют очень многие. Она называет кое-какие имена. Я ей говорю, что наркотики убивают, а она потешается надо мной. Для нее это просто тонизирующее средство, благодаря которому она всегда в хорошем настроении.
У нее своя тактика: она сначала дуется, потом начинает разговаривать со мной как наказанная маленькая девочка. Иначе говоря, заставляет вести себя с ней по-отечески. Хмурая мина, дерзкие глаза. Она явно бросает мне вызов, чтобы увидеть мою реакцию.
Я спрашиваю, кто продает ей кокаин. Она не желает отвечать. Я чувствую подвох. Она нарочно обостряет отношения между нами, чтобы довести дело до взрыва.
Я спросил у Вальтера Бельтрами, действительно ли в Риме увлекаются кокаином. Он не стал юлить, ответил сразу. Да, в городе есть любители белого порошка, но они соблюдают закон молчания. По его словам, небольшие кружки кокаинистов существовали еще до войны — среди художников, представителей аристократии. За последнее десятилетие в эти группы влилась золотая молодежь. В 1953 году этот вопрос привлек всеобщее внимание из-за дела Монтези: на пляже, недалеко от Рима, нашли тело Вильмы Монтези, девушки, умершей от остановки сердца во время кокаиновой вечеринки. Причем свою последнюю ночь она провела в обществе сына одного из столпов демохристианской партии. Бурный расцвет «Чинечитта» привлек в город наркодилеров. Некоторые американские актеры специально приезжают в Рим, чтобы нанюхаться в свое удовольствие: ведь здесь они почти что неприкосновенны. По мнению Вальтера, в кругах, связанных с модой, этот порок не так распространен, хозяева модных домов зорко следят за девушками и, чуть что не так, могут выставить за дверь. До него доходили слухи, что чемпионы ралли и велогонщики нередко принимают тонизирующие средства на основе коки.
Вальтер клянется, что сам не имеет к этому никакого отношения. Но он называет кое-какие имена. Некоторые из них совпадают с теми, что назвала Тина.
Я вспомнил Пьера В., которого знал в Сайгоне. Он сорок лет занимался экспортом гевеи. Жена его бросила еще десять лет назад. Он уже не мог жить без кокаина и был в рабстве у корсиканской мафии, которая снабжала его этим зельем. Во время ломки его всего трясло, адски болела носовая перегородка. Он только и думал, только и печалился, что о своей отраве, своей подруге и погубительнице. Не человек — развалина.
Только белые, прожившие жизнь в колониях, могут знать о таких вещах, да еще джазовые музыканты.
Выходя от Вальтера, я заметил человека, которого видел раньше — американца в темных очках, читавшего итальянскую газету в кафе «Доуни». Он сидел за рулем «фиата», припаркованного на углу улицы. Я не стал оборачиваться.
Тина открыла мне дверь: она была совершенно голая.
— Я ждала тебя, Джек. Ты хочешь меня такой, правда ведь?
Я словно обезумел. Хотел повалить ее на кровать, но она вырвалась, прошла на кухню и тут же вернулась. В руке у нее была жестяная баночка, вроде той, из которой дети через соломинку высасывают разноцветные сладкие крупинки. Тина открыла крышку так, чтобы я увидел содержимое: белый порошок. И протянула мне банку, глядя на меня блестящими глазами. Моя реакция была мгновенной. Банка описала круг в воздухе и перевернулась. Белая пыль усеяла пол.
Лицо Тины окаменело. От ненависти.
Я не могу без нее.
Пока еще ее красота не потускнела, наоборот, стала эффектнее от загара. Теперь она одевается только в белое. Ее зовут Тина Уайт, в костюме этого цвета она была на празднике, когда я встретил ее впервые, такой же была и туника, обагренная кровью жертвенного быка Митры.
Я живу у Тины. Мне без конца звонят из Парижа: скоро начнется Олимпиада, надо заказать гостиницу для специальных корреспондентов, которые приедут через десять дней. Я поручил это моему помощнику. Не могу думать ни о чем, кроме нее.
Я постепенно втягиваюсь в затворническую жизнь: так хочет Тина. В лучах солнца, пробивающихся сквозь опущенные жалюзи, танцуют пылинки. Потом становится темно.
Она больше не желает выходить из дому.
Вчера не выходил на улицу. Весь день провел взаперти, с Тиной.
Никуда не выходим. Дверь на замке.
Она захотела выйти. Но теперь уже я запер дверь. Она не выйдет.
…
Здесь мои дневниковые записи обрываются. Когда страницы пожелтели, не стоит ничего добавлять к написанному. Место, которое занимают в моей жизни события лета 1960 года, несопоставимо с их реальной продолжительностью. Я был раскален, словно кочерга, надолго оставленная в огне. Тина хотела увлечь меня за собой, в ночь. Впрочем, теперь это уже неважно: то, что случилось тогда, ушло в прошлое, не оставив о себе памяти. Я хотел бы сохранить о том лете только одно воспоминание: молодая женщина, сидящая на террасе кафе и глядящая на меня сквозь дымчатые очки. Все, что осталось мне от Рима, — это ее взгляд, он осветил мои ночи, как вспыхнувшая и тут же потухшая заря. Но, если уж говорить одну только правду, вот она: я был распят любовью.
Скоро в моем повествовании появится другая женщина. Я помню ее совершенно четко, но не такой, какой она была на самом деле. Вероятно, она меня ненавидела, а я ничего о ней не знал. Я пытаюсь воскресить в памяти тот сентябрьский день 1960 года, когда впервые услышал по телефону ее голос.
Скорее всего, это было двенадцатого числа. Я заканчивал работу над материалом, который надо было отправить в редакцию, и уже ошалел от усталости, когда в корпункте зазвонил телефон. Я снял трубку. На другом конце провода послышался женский голос, говоривший по-французски с легким англосаксонским акцентом.
— Это Жак Каррер?
— Да.
— Меня зовут Кейт Маколифф. Я приехала из Нью-Йорка. Вы ведь друг Тины Уайт, верно?
— Да.
— Я хотела бы встретиться с вами.
— Зачем?
— Мне надо кое-что рассказать вам о Тине.
— Что именно?
— Вы могли бы прийти ко мне в отель?
Она продиктовала адрес отеля недалеко от церкви Тринита деи Монти. Я прошелся туда пешком. Ничто не насторожило меня — ни сам этот звонок, ни незнакомый женский голос, ни встреча, которую мне назначили так срочно. Ведь я услышал имя «Тина» — этого было достаточно.
В холле отеля царила суматоха. Уезжала группа чиновников Международного олимпийского комитета, их багаж выносили грумы в красных с золотом шапочках. Я осмотрелся, ища женщину, которая просила меня о встрече, и тут только вспомнил, что она не указала никаких примет. Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд.
На красной банкетке сидела молодая женщина и пристально смотрела на меня. Сначала я подумал, что сплю и вижу сон. Волосы у нее были темные. Но черты лица, постановка головы были в точности как у Тины. Казалось, передо мной ее двойник, только несколькими годами старше и не столь совершенной, не столь ослепительной красоты. В глазах женщины читалось напряженное внимание.
Я направился к ней. Она встала.
— Это вы мне звонили? — спросил я. — Вы Кейт Маколифф?
— Да.
— А я Жак Каррер, — сказал я и протянул ей руку.
В ее рукопожатии я не почувствовал особого тепла.
Кейт Маколифф снова села на банкетку, а я устроился в кресле напротив. На ней был шелковый кремовый костюм, на шее, поверх двойного ряда жемчужных бус, повязана косынка, в ушах — клипсы. Я бы дал ей года двадцать два. Типично нью-йоркский шик, который несколько портило напряженное выражение ее лица. Что-то неприятное было в этой тщательно одетой, холеной американке, так поразительно схожей с надломленной женщиной, которую я любил.
— Я сестра Тины Уайт, — сообщила она без всяких предисловий. — Или той, кто называет себя Тина Уайт. Потому что — не знаю, известно вам это или нет, — ее настоящее имя Кристина Маколифф.
— Я в ее паспорт не заглядывал, — сказал я, тем самым признавшись в своем неведении. — Для меня не имеет значения, как ее зовут.
Я подозвал официанта из бара. Пока он принимал заказ, Кейт Маколифф в ярости смотрела на меня.
— Я говорю с вами об очень серьезных вещах. Год и восемь месяцев назад моя сестра уехала из Нью-Йорка, чтобы немного пожить в Европе. На нее тяжело подействовала смерть отца. Сначала она писала нам письма, потом перестала. Мы получали о ней сведения только из газет…
Кейт Маколифф положила ногу на ногу. Она была в чулках телесного цвета.
— Но в газетах такие чудесные фотографии Тины, верно? — насмешливо спросил я.