Я стоял пригнувшись в высокой траве и чувствовал, как подошвы ботинок вдавливаются в мягкую землю. Деревья окружали поляну словно зеленый занавес, расчерченный линиями ветвей. На ровном пространстве четко выделялись выпуклые каски: солдаты перебегали к пункту сбора у самой опушки. Кейт держалась справа от меня, ее охранял морпех лет двадцати. Взгляд солдата был прикован к «хок бао», южновьетнамскому разведчику, который уже добрался до края поляны. Через несколько секунд хок бао исчез в зарослях, потом появился опять и знаком показал, что можно идти вперед.
Остальные, не выпрямляясь, быстро преодолели расстояние до первых деревьев, где они уже не были так беззащитны. Лейтенант коротко объяснил:
— В десяти минутах — деревня. Под контролем ВР.
То есть надо было добраться до деревни, которую контролировали союзники — армия Вьетнамской республики. А затем прочесать окрестности.
Марш начался. Морские пехотинцы построились в колонну. Я подсчитал: всего нас было двенадцать человек — восемь солдат, южновьетнамский разведчик и трое журналистов. Сейчас я видел только спины впереди идущих солдат. Один из них нес на спине рацию. Другой был кругом обмотан патронными лентами, точно мексиканский повстанец из армии Панчо Вильи, и держал в руке тяжеленный пистолет-пулемет. На его каске сзади была надпись: «Death hurts[37]».
Стоило нам на несколько метров углубиться в лес, как прохлада сменилась влажной духотой. У меня забилось сердце: казалось, в этих первозданных тропических зарослях вот-вот проступит силуэт динозавра. Над тропинкой возвышались стволы бананов. Подальше стояли арековые пальмы с пышными кронами, их окружал кустарник с оранжевыми, как пламя, цветами. На пение птиц над нашей головой отзывались другие птицы, откуда-то из глубины этой бескрайней чащи. Переплетенные ветви, лианы, ползучие растения смыкались, образуя зеленый купол, заслонявший от нас небо. Брезентовая куртка не спасала от промозглой сырости.
Патруль продвигался в полной тишине, если не считать тихого хлюпанья подошв, облепленных влажной землей, да еще шуршания трущихся о спины вещмешков и скрипа ремней — звуков, всегда сопровождающих готовое к бою войско. Вокруг колонны зависло облако мошкары: как будто лес, угрожавший поглотить непрошеных гостей, вначале выслал к ним своих крохотных гонцов. Не унесете ноги вовремя — с вами разберутся зеленые гремучие змеи, черные и желтые пауки, а красные муравьи довершат работу. Я несколько раз оборачивался. Кейт шла не отставая. Этот отрезок тропы в принципе был проверен, и все же разведчик, шедший во главе колонны, иногда замедлял шаг и внимательно смотрел себе под ноги. Наткнись он на проволоку, протянутую между деревьями, или на торчащий из земли стержень, никто бы не уцелел.
Тропа пошла под уклон. Справа и слева стали попадаться вырубки: это означало, что жилье уже близко. Лейтенант остановил колонну и сделал знак радисту. Тот связался с гарнизоном правительственных войск в деревне, куда мы направлялись. В Сайгоне Гринуэй рассказывал мне о том, как, бывало, морские пехотинцы открывали огонь по своим. А южновьетнамские солдаты вообще отличались нервозностью: листок шелохнется — и они тут же стреляют. Я обернулся, чтобы взглянуть на Кейт. Она подняла большой палец, как бы говоря: все о'кей. Но на щеке у нее блестела струйка пота.
Еще через триста метров мы увидели южновьетнамских солдат: они шли к нам без прикрытия, с поднятыми руками. Встреча была вполне будничной. Капитан армии Тхиеу, в холщовой фуражке и с кольтом 45-го калибра на поясе, обменялся несколькими словами по-английски с лейтенантом морской пехоты. Его наметанный глаз сразу заметил в колонне трех журналистов. Когда за американским патрулем увязывались репортеры, это можно было истолковать двояко: либо янки прихватили их с собой в качестве туристов — в этом случае они были неопасны, либо чертовы спецкоры почуяли кровь, и тогда неприятностей не оберешься. Осторожный капитан был очень любезен с представителями прессы свободного мира: пока мы шли, он объяснил нам ситуацию. Его отряд в составе 36-й мотопехотной дивизии прибыл в окрестности этой деревни три дня назад: было подозрение, что здесь прячутся вьетконговцы. Солдаты открыли массированный огонь. После четырехчасового боя деревню удалось взять; там действительно был обнаружен опорный пункт вьетконговцев. Отряд на какое-то время останется в данном населенном пункте.
Капитан довольно хорошо говорил по-английски; Кейт слушала его с недоверчивым видом.
— В деревне были мирные жители? — спросила она.
Капитан замялся.
— Нет, — ответил он наконец, — только вьетконговцы.
Кейт задала вопрос по-другому:
— А были там жены и дети вьетконговцев?
Капитан взглянул на лейтенанта морской пехоты.
— Да, — ответил он.
— И что с ними? — сухо спросила Кейт.
— Они убежали в долину. Все убежали.
Несколько лет назад эта деревня была просто кучкой хижин, приютившихся в тени раскидистых баньяновых деревьев. На склоне холма еще сохранились плантации каких-то растений, высаженных террасами. Вдали, окутанные полосами тумана, виднелись уступы лаосских гор. Но, дойдя до утрамбованной площадки, которая представляла собой центр деревушки, вы сразу замечали следы военной операции, проведенной с крайней жестокостью. Солдаты южновьетнамской армии, в касках с сетчатым чехлом, в бронежилетах и с автоматами, стояли словно часовые на посту. В воздухе еще держался запах тлеющей соломы и горелого мяса. Из полутора десятка хижин, построенных вокруг центральной площадки, половина превратилась в пепел. На других были видны следы разрушений. Кое-где в стенах, изуродованных пулеметными очередями, уцелели аккуратные ряды кирпичей из глины и соломы. Посредине курятника зияла воронка от снаряда, взрывом искромсало листву на стоявших вокруг папайях. В пыли валялись какие-то вещи: остроконечные крестьянские шляпы, гамак, рисовые циновки, бочонки для воды.
Южновьетнамский капитан подвел нас к землянке, окруженной мешками с песком и покрытой листом волнистой жести. Сверху еще уцелела маскировка — ворох банановых листьев, пробитых пулями. Ручной пулемет так и остался стоять на сошке. Метрах в пяти от этого маленького редута лежал вырванный с корнями куст: там открывался подземный ход. Вокруг отверстия были разбросаны комья почерневшей земли: солдаты Тхиеу не стали церемониться. Очевидно, нору забросали гранатами и обработали огнеметами. Рядом с отверстием были разложены в ряд черные рубахи с пятнами крови, кипы листовок, обезвреженные мины, двухцветный флаг Фронта освобождения, радиопередатчик, маленький электрогенератор, миномет и ящик снарядов к нему. Капитан продемонстрировал нам трофей — советские часы «Полет», которые он уже успел надеть на руку. Затем мы увидели два велосипеда «Феникс» китайского производства, извлеченные из туннеля. Сделав несколько шагов вперед, он наклонился и указал пальцем на маленький, едва заметный кружочек, потом на другой: это были стволы бамбука, углубленные в землю для проветривания системы подземных ходов.
Кен Трейвис сделал несколько снимков. Однако мне показалось, что это зрелище не слишком его поразило. А вот Кейт, похоже, была очень взволнована: дух разрушения, все еще царивший здесь, ясно показывал, каким ужасным был штурм. Вокруг нас стояли солдаты Тхиеу с непроницаемыми лицами, прижав к бедру приклад автомата, — живые символы войны, войны без жалости и без снисхождения.
Капитан оставил нас, чтобы побеседовать с лейтенантом морской пехоты. Оба офицера склонились над штабной картой, которую вытащил из кармана американец. Мы трое, Кейт, Кен Трейвис и я, пошли по тропинке, отлого спускавшейся вниз. Над нами расстилалось туманное, серо-голубое утреннее небо. В просвете между деревьями виднелись окрестные дали: кругом, до самых лаосских гор, простирались джунгли. Мы находились километрах в шести или семи от Кхе Саня. На этих холмах могли затаиться целые взводы вьетконговцев.
Мы спустились еще ниже по тропинке. Несколько южновьетнамских солдат жарили на углях черную свинью. Когда мы подошли, они повернули головы, потом продолжили свой разговор. Один был в шляпе с приподнятыми полями, какие носят в джунглях, а на шее у него висело причудливое ожерелье из сушеных фиг. Фрукты, нанизанные на кожаный шнурок, были странной формы, удлиненные, со впадинками и загнутыми краями. Мне вдруг показалось, что это вообще не фиги, а что-то другое. Мне стало не по себе. Чтобы прояснить это дело, я вытащил из кармана пачку вьетнамских сигарет «Динкидао», подошел к солдатам и предложил им закурить. Все с готовностью согласились, включая парня с ожерельем. Я щелкнул зажигалкой у его лица — он улыбнулся, сверкнув металлическими коронками, и я увидел то, что хотел разглядеть.
Нет, мне не показалось. Это были не сушеные фиги. Парень носил ожерелье из отрезанных ушей.
Патруль вышел из деревни. Лейтенант, который откликался на имя Том Фернандес, предлагал нам остаться под защитой южновьетнамских военных. Если вы пойдете дальше, говорил он, то исключительно на свой страх и риск. Он обращался главным образом к Кейт: судьба фотографа-хиппи из «Ассошиэйтед Пресс» и французишки, всюду сующего свой нос, мало его волновала, но впутывать в скверную историю корреспондентку «Нью-Йорк таймc», да еще такую эффектную, — это совсем другое дело. Кейт выразила желание идти дальше.
Не исключено, что эти патрульные морпехи смотрели на нас как на сумасшедших. Их-то самих заставляли барахтаться в этой кровавой грязи, а психи-журналисты окунались в нее добровольно. И ради чего? Ради нескольких фотографий, ради заметки в несколько строк. Три года спустя они, должно быть, теми же глазами смотрели на Глорию Эмерсон, тоже приехавшую сюда спецкором «Нью-Йорк таймc». Какие любовные горести и комплексы вины, какие мечты о справедливости растревожили этих женщин до того, что они решились приехать сюда?
Все эти мысли можно было прочесть во взгляде чернокожего морпеха. Он нес один из двух гранатометов, которыми был вооружен патруль, — М-79 с резным прикладом. На каске у него красовалась надпись: «Жареный цыпленок из Кентукки», но было неясно, кто подразумевался под цыпленком — сам владелец каски или Чарли Конг. Он смотрел на Кейт. Что этой цыпочке здесь надо? Если бы в луисвилльском гетто он столкнулся с миссис Глорией Вандербилт, он был бы удивлен не меньше. В какой-то момент он улыбнулся Кейт почти робкой улыбкой. Этой девчонке смелости было не занимать. При виде того, как морпехи застегивают на себе бронежилеты, кладут в нагрудные карманы запас патронов и затягивают ремни касок, вспоминался (это мне сказал Гринуэй) проповедник из «Моби Дика», который взбирается на кафедру по лестнице, потом отшвыривает ее прочь. Во Вьетнаме лестница всегда лежала внизу, у подножия кафедры.