— Миссис Мартин, а миссис Мартин?! — позвала Оливия слабым голосом.
— Что ты хочешь, детка? — миссис Мартин склонилась над ней, прислушалась к тихим словам.
— Только не надо вызывать врача, пожалуйста! — Олив с мольбой и тревогой смотрела на пожилую женщину. — Пожалуйста!
— Пусть тебя, Оливия, сейчас это не волнует! Успокойся, дорогая! Но… возможно, это было бы самым безболезненным решением проблемы, которую ты создала себе сама. Давно пора от нее избавиться, Олив! Мучаешься сама и всех окружающих измучила!
Два дня Оливия провела в постели. Она много спала, много ела и все равно испытывала непреодолимую слабость. К тому же у нее начались месячные, и она была рада провести эти дни в постели, вместо того чтобы работать рычагами в кузнице. Берни Дуглас мог и в самом деле поставить ее к мехам или учеником молотобойца на то время, пока идут проливные дожди.
Эти дни мужчины работали в кузнице. Мастерская находилась в пятнадцати минутах ходьбы от места ночевки. Ритмичный звон молотков по наковальне доносился до большого дома, немного смягченный расстоянием и нескончаемым шумом дождя. Оливия представляла, как Берни Дуглас, надев прожженную во многих местах старую шляпу и кожаный фартук, вытягивает клещами из горна раскаленный добела кусок железа. Кидает его на наковальню и намечает молотком Эндрю Гилмеру, куда произвести удар большим молотом. И этот бывший фермер, сильный, широкоплечий и толстый, замахивается и ударяет, сотрясаясь всем своим большим и плотным телом.
Нет, все-таки молотобойцем Берни ее не поставит никогда! А вот качать меха, нагнетая в горн воздух, точно заставит, когда она выздоровеет. И она будет поочередно нажимать ногами большие педали, истекая потом. А ночью станет вскакивать от судорожной боли в икроножных мышцах. Перспектива, конечно, светила в будущем не самая замечательная! Олив насмешливо усмехнулась, представляя, какими эпитетами будет награждать ее патрон Берни Дуглас, если она что-то сделает снова не так, как положено по его разумению.
По большому счету, болезнь была для нее спасением и защитой от тяжелой и неинтересной работы. Но с каждым днем Оливия чувствовала себя все лучше и лучше. Берни, вернувшись вечером из кузницы, всегда навещал ее, внимательно присматривался и, разумеется, замечал малейшие изменения в ее самочувствии и внешнем виде.
И вот на третий день, придя на полуденную трапезу, Берни застал Оливию на кухне. Она помогала Мэган и миссис Лиззи вымешивать тесто и протирать вымытые тарелки.
— Что ты здесь делаешь, Оливер? — опекун смотрел грозно, словно и не было между ними тех теплых, проникновенных минут, когда Берни Дуглас боялся за судьбу своего подопечного и даже собирался привезти из Смоки-Хилл врача. Приказным тоном, исключающим всякие возражения, он решительно заявил: — После обеда, Оливер, пойдешь на кузницу, будешь качать воздух! Нам не помешает лишняя пара рук!
— Скорее, ног! — поправил босса въедливый Рони Уолкотт.
— Пусть будет ног! — согласился Берни Дуглас и пристально посмотрел Олив в глаза: — Я уже заметил, что у тебя слабые мышцы на руках и ногах. Покачаешь меха и станешь сильным, точно служка при церковном органе!
Миссис Мартин, подавая на стол лепешки, чуть не уронила жестяной поднос и прерывисто вздохнула с сожалением.
— Может быть, мальчик побудет до утра дома, Берни Дуглас?.. Предупреждала же я тебя, Оливер, чтобы ты не рвался на кухню!.. Такого совестливого больного вряд ли нынче найдешь, Берни! Ты пользуешься мягкостью и терпением мальчика! — принялась выговаривать старушка обоим.
— Миссис Мартин! — Берни возвысил голос, давая понять сидящим за столом людям, что здесь хозяин только он. — Между прочим, Никлас тоже пойдет с нами в кузницу! Хватит ему прислуживать при кухне! По-моему, все поилки починены, насос на скважине работает и душ исправен! Все легкие дела сделаны. Никакого обсуждения не будет!.. Помолимся, Никлас! Возблагодарим Господа, Отца нашего Небесного, за хлеб насущный! И за данную нам возможность заработать пищу и духовную, и физическую!
— И за чудесное выздоровление Оливера! — миссис Мартин сложила руки, закрыла глаза и зашептала молитву.
После полудня в тучах появились широкие прорехи, в которых засветилось, засияло ярко-голубое небо. Выглянуло и заблистало солнце. Его золотые лучи отражались и преломлялись в каплях, которые повисли на кончике каждого зеленого листочка, на каждой травинке, согнутой, точно маленький лучок, на каждой сосновой хвоинке. И солнечные лучи дробились в каждой капле на множество разноцветных алмазов!
Легкие кучевые облака, караваном потянувшиеся на восток, уменьшались, поднимаясь все выше и выше в вечернее небо. И вскоре исчезли совершенно. Солнце ненадолго зависло над зубчатыми, снежными вершинами хребта Элберта, чтобы уже совсем скоро спрятаться на ночь. Птицы, наконец-то дождавшиеся ясной погоды, радостно запели, засвистели, зазвенели на разные голоса. Эхо повторяло их веселый разноголосый хор, дробило в ущельях и каньонах!
Берни Дуглас и Рони Уолкотт весело шагали впереди всех. Больше всех проделанной работой удовлетворен и доволен был патрон Берни. Сегодня они подковали три десятка лошадей. Теперь за косяк подкованных боевых коней можно будет получить вдвое больше денег, чем ожидалось ранее. Заклейменные и подкованные мустанги легче поддавались воспитанию и армейской муштре. Они побаивались человека, подчинялись его силе.
Надо дождаться, когда после затяжных дождей обсохнут склоны и горные тропинки. Тогда можно будет выбраться на охоту за косяками. И Берни Дуглас уже продумывал план предстоящей охоты, не обращая на остальных особенного внимания.
Оливия не шла, а, пошатываясь и оступаясь, брела позади всех, путаясь в высокой траве. Ноги словно одеревенели и совершенно не сгибались в коленях. Она снова возненавидела своего опекуна Берни Дугласа. Но не за то, что он заставил ее качать меха. Нет!
Она не могла и не имела права наслаждаться звонким пением птиц в предзакатный час! В ушах ее все еще звучало истошное ржание перепуганных коней, больше похожее на дикий плач, который всегда наводит ужас на тонконогих, нежных и трогательных жеребят, когда их матерей приручают и усмиряют люди. И, подхватив этот материнский плач или же стон отца, да и просто соплеменника и сородича, эти прелестные, с мягкими губами и глубокими лиловыми глазами, маленькие, но мужественные дети прерий мчались вдоль жердяных загородок, оплакивая свою свободу и свободу своих сородичей! И горное эхо повторяло и повторяло их рыдания и рыдания существ, их породивших! И разноцветные шелковистые гривы стлались по ветру, словно черные, соловые, сивые и рыжие знамена, переливаясь на солнце… И в глубоких фиолетовых глазах отражалось красное солнце, синее небо, сиреневые снежные вершины… А их маленькие, трогательно-игрушечные гладкие копытца летели по воздуху, едва касаясь земли, и вытаптывали до корней пышные травы, такие же сильные, прекрасные и свободолюбивые…
После дождя воздух над лугами благоухал, но Оливия совсем не ощущала свежих ароматов. Ее мутило от набившегося в легкие смрада: раскаленного железа, паленой шерсти и жженого рога. В мире больше не существовало ни аромата цветов, ни духов, ни чисто вымытой с лавандовым мылом кожи. И внутри, и снаружи царил смрад! И от гадливости все сжималось в ней. Оливия останавливалась и сгибалась пополам от рвущей внутренности тошноты. Ей было очень стыдно и невыносимо плохо.
А мужчины шли с ощущением отлично и честно выполненной работы. И Оливия проникалась к ним все большей и большей ненавистью! Господь Милостивый, почему ты создал столь несправедливый мир? Почему?.. Горькие слезы лились из синих глаз девушки. Она все больше отставала. Она не хотела никого видеть! Даже Рони Уолкотта.
Мужчины, оказывается, давно уже скрылись за домом. Вероятно, умылись возле скважины и уселись за стол, не замечая, что нет самого юного члена сообщества. Помолились и сейчас усердно застучат ложками и мисками. Оливия же не хотела есть и не хотела никого видеть. Хотелось забиться в какую-нибудь пещеру, пересидеть, переждать приступ ненависти к такой жестокой половине человечества — мужчинам! Почему, почему они так недогадливы и жестоки?!
Не доходя до дома, Оливия свернула в сторону. Туда, откуда слышался неумолчный шум воды, несущейся в каменном ложе. Гранд-Ривер! Каньон с отвесными кручами и обрывами! Берега, сложенные из разных пород, словно слоеный пирог. Кажущаяся белой от взбитой пены река! Чистая, прозрачная, всегда ледяная и хрустальная влага! Пороги и перекаты, забитые вывороченными стволами деревьев и перемалывающие все, что попадает в их неистовые водовороты.
Оливия чувствовала себя деревом, попавшим в подобный водоворот. Ее швыряет и молотит о камни! Она задыхается в хлопьях водяной пены… Неведомая, неподвластная сила тянет в темную глубину, а там уже поджидает, подкарауливает ее, вымотанную и обессиленную, сама царица мира — Смерть!
Девушка немного спустилась вниз на выступающую над водой скалу. Прижалась спиной к нагретым за день камням. Из-за нависшего каменного козырька с тропы ее никто не увидит. Впрочем, они вряд ли станут ее искать. Они, конечно же, ждут, что мальчишка покапризничает, выплачется и сам вернется домой! Именно так, разумеется, думает босс Берни Дуглас!.. Зря она расслабилась во время болезни и поверила тому, что он стал с ней нежен и добр! Этот человек не признает никаких добрых движений души! Как и любой другой мужчина, подверженный ложной гордости и излишней самоуверенности, он признает только жестокость и насилие! А разве при помощи жестокости или насилия можно заставить окружающих полюбить себя?!
Ей страстно захотелось домой!.. Домой?! Господь, только ты один, ты один знаешь, что такое — домой! Сколько сладостных воспоминаний и ожиданий в теплом и ласковом слове «Домой!». Бабушкины нежные и горячие ладони, протягивающие чашку с парным молоком и булочкой!.. Отцовские руки, подкидывающие к потолку!.. Наполненные любовью и нежностью слова: доченька, божья коровка, козявочка, букашка!..