Не зная слов этой короткой молитвы, Оливия лишь неуверенно подпевала, совершая привычное крестное знамение. Однако матушка-настоятельница благожелательно прислушивалась к ее мелодичному голосу. Когда молитва была пропета положенное в это время суток число раз, настоятельница предложила всем сесть вокруг стола для утренней трапезы.
— Дитя мое, Оливия, у тебя замечательный голос и отличный слух. Ты была бы хорошим пополнением в нашем монастырском хоре, дорогая сестра Оливия!
После молитвы все дружно подняли кружки. Кофе был горячим, но, как отметила Оливия, какого-то странного отвратительного вкуса, хотя и немного смягченного молоком. Оливия отпила крохотный глоток и покосилась на Мэган:
— Что это за гадость мне налили в кружку, Мэгги? Я не отравлюсь?
— За столом не принято разговаривать, сестра! — настоятельница заметила ее недовольную гримасу. — Желудевый напиток всегда в первый день монастырской жизни кажется невкусным, но уже сегодня вечером он покажется тебе райским нектаром!
Сестры, низко склонясь к столу, с видимым аппетитом поглощали лепешки, запивая их большими глотками напитка, и, по всей видимости, не испытывали отвращения к желудевому кофе.
Кое-как одолев кружку жидкости, Оливия еще жевала кусок лепешки, когда сестры снова встали на молитву. Девушка проглотила недоеденный кусок и вскочила вслед за остальными, испуганно уставившись на настоятельницу.
— Сестра Мэри, поручаю тебе ввести в курс дела нашу новую послушницу!
Все быстро расходились из трапезной. Остались только две пожилые женщины и Мэган с Оливией.
— Ты будешь сегодня работать со мной! — Мэган взяла Оливию за руку. — Настоятельница вроде бы благоволит к тебе. Пожалуйста, Оливия, не разочаровывай ее! Не спеши со своим делом!
— В каком смысле?! Я же не собираюсь здесь оставаться навсегда, чтобы стать Господней невестой! — Оливия готова была разрыдаться. Она хотела в город. Она должна найти Берни Дугласа. — Мэган, а ты видела Берни?!
— Его видела Молли из заведения Роззи Слоут! Он упал, подъехала санитарная повозка, его подняли и уложили в нее, — Мэган ладонью сжала худенькое плечо возмущенной Оливии.
— Молли!.. Значит, он посещал в Райфле публичный дом?! — Оливия чуть не задохнулась от негодования. Мэган прижала ее к себе, заговорила быстро-быстро:
— Глупенькая!.. Нам нельзя бездельничать, Олли! Пошли скорее отсюда!.. Сегодня мы будем гладить белье. Мы должны работать, детка! У нас с тобой пока еще самый легкий урок! Он называется — послушание! Если ты его не выдержишь, то настоятельница откажет тебе в помощи! Пользуйся ее расположением к себе. Не перегни палку!.. Матушка Энджел не любит слишком строптивых девушек!
— Что ты имеешь в виду?! — Оливия была в замешательстве.
— Пошли работать! — недовольная Мэган еле сдерживалась. — Спасибо скажи, что рядом я и хорошо знаю твой характер… Отсюда невозможно сбежать, Оливия!.. Но тебя отпустят в любом случае!
Оливия ощущала себя сломленной и раздавленной. Она поплелась следом за Мэган, путаясь в подоле тяжелого одеяния. Слезы отчаяния готовы были покатиться по щекам. Девушка из последних сил стиснула зубы, чтобы не зарыдать в голос. Она не предполагала, что все сложится так непросто.
— Проявление чувств чуждо этим стенам, Олив! — Мэган казалась бесстрастной и спокойной. Они вошли в большую комнату, где стояли два длинных стола. На краю каждого высилась стопка выстиранного белья. — Это наша работа, Олив! Встряхнись, дорогая! И на время забудь, зачем ты здесь!.. Подожди меня! — она быстро вышла и вскоре вернулась с двумя большими утюгами, в отверстиях у которых рдели горячие угли. Запахло древесным дымом.
— К вечеру голова заболит от угара! — Оливия уже не возмущалась, а просто констатировала факты.
— Поэтому мы в гладильне время от времени устраиваем сквозняки! — поддержала разговор Мэган, размахивая утюгом. — Если в первый день наставишь на простынях подпалин, не страшно! Главное, хорошенько проглаживай все швы! Поняла?! И не стой столбом! Раздувай второй утюг!
Оливия подхватила из рук сестры Мэри деревянную ручку утюга и принялась раскачивать тяжеленный прибор размашистыми движениями. А Мэган уже разостлала первую простыню на большом столе, обшитом плотной тканью, и влажная простыня зашипела. Клубы пара поднимались вверх, размывая лицо, ставшее для Оливии чужим и незнакомым всего за несколько коротких недель. Мэган сильно похудела, но стала физически крепче.
Ко времени полуденной трапезы Оливия так устала, что с большим трудом удерживала ложку ноющей рукой. Проголодавшись после тяжелой работы, она мигом проглотила свою порцию постного супа. На второе, к счастью, подали густую рисовую кашу с фасолью, которую вряд ли можно было расплескать и тем самым — выпачкать одежду. Ела Оливия быстро, припомнив свою утреннюю оплошку. И желудевый кофе, действительно, показался ей довольно вкусным, так как он был немного подслащен.
К вечеру у нее страшно ломило ноги, колени совершенно не гнулись, пальцы были не в состоянии удерживать толстую деревянную ручку утюга. Они все время умудрялись разогнуться, когда Оливия не была к этому готова. Утюг с грохотом падал на каменный пол гладильни, разбрасывая вокруг искры и горячую золу!.. Глаза девушки слипались, в голове, кажется, стучали молотки, в горле першило от постоянного запаха угара.
Закончив работу, Оливия, с трудом передвигая ноги, спустилась в трапезную. Молитву она кое-как пропела вместе со всеми, но когда на столе появились кружки с кофе и тарелки с лепешками, что-то словно щелкнуло у нее в мозгу… Стол поплыл в сторону, она попыталась удержать его, но только опрокинула свою кружку с монастырским напитком… Мутноватая лужица растекалась по чисто выскобленной столешнице, заполняя собой все обозримое пространство. И больше девушка ничего не помнила…
— Напрыгалась горная козочка! — голос Мэган, склонившейся над ней, показался Оливии совсем чужим, незнакомым.
— Господь Милосерден, он даст и ее сердцу успокоение, сестра Мэри! Не надо плакать, дитя! Ты знаешь, что этим стенам чужды проявления человеческих страстей! — рядом с Мэган стояла матушка Энджел, перебирая четки.
— Где я?!.. — Оливия пришла в себя. Она лежала на узкой монастырской койке, в сорочке из грубого желтоватого полотна, укрытая почти до подбородка серым колючим одеялом. Мэган вытирала влажным полотенцем ее обнаженные руки и шею. Оливии очень хотелось спать… За узким окном виднелись ветки кустарников, какая-то серенькая птичка скакала по подоконнику, весело посвистывая и косясь на Оливию черным глазиком-бусинкой.
— Она пришла в себя, матушка Энджел! — Мэган отошла в сторону и встала у стены, сложив руки на животе. — У нас вообще редко кто из сестер и послушниц выдерживает в гладильне с непривычки до вечера, матушка!
— Да, я это знаю, сестра Мэри! Могла бы и не напоминать мне! Скоро вы отправитесь в госпиталь. Ты знаешь, где лежит этот молодой человек? Как его зовут? Берни Дуглас!.. Он, и впрямь, так хорош собой, что эта прелестная девочка могла влюбиться в него до безумия?! Ведь это на самом деле безумие — отправиться в город, объятый эпидемией, словно пожаром, чтобы отыскать любимого мужчину! — матушка Энджел задумалась о чем-то и почти кокетливо улыбнулась, став немного трогательной и смешной.
Оливия вздохнула и закрыла глаза, чтобы сестры не заметили, что она все слышит и видит. Главное, чтобы утром у нее хватило сил подняться с этой уютной постели, которая еще вчера казалась ей такой жесткой и неудобной.
А настоятельница и Мэган, решившие, что она заснула, продолжали разговаривать вполголоса:
— И ведь она ни разу не сказала, что устала, что у нее ломит с непривычки руки и поясницу. Не заплакала, наконец, матушка Энджел!.. А я знала эту девчонку совершенно другой! Капризной, избалованной, дерзкой! Наверное, матушка Энджел, это любовь так меняет людей!.. Но, похоже, не всех! — Мэган тяжело вздохнула и зашептала молитву, перебирая четки.
— Наверное, ты права, сестра Мэри! — настоятельница грузно поднялась, шагнула к двери. — Завтра вы еще день, возможно, проведете в гладильне. Только после этого я отпущу вас в город. А то другие сестры станут обижаться! И так все считают, что я слишком много внимания уделяю разным временным гостям из мира, вроде этой сестры Оливии!
— Но они должны понимать, матушка Энджел, что именно мирские более нуждаются в попечении и заступничестве перед Господом нашим!
Оливия чувствовала, как ее затягивает сон. И в этом мучительном сновидении она все время разворачивает влажные простыни и расстилает их почему-то на траве загонов на ранчо «Клин Крик». А трава снова и снова пробивается сквозь желтоватую, немного подпаленную ткань. И Оливия начинает все сначала… А следом за ней по лугам скользит большой утюг, искры сыплются из отверстий-продушин, зола пышет серыми облачками. И от этого трава становится еще сильнее, зеленее и гуще… А на высоком крыльце большого дома стоят Берни Дуглас и ее отец, они смеются, глядя на нее, и машут руками, приглашая домой и заставляя бросить столь безнадежное, по их мнению, занятие.
Сегодня Оливия проснулась самостоятельно. Она чувствует, что еще очень рано, но поднимается и начинает двигаться по комнате, скрипя зубами от невыносимой тянущей боли во всех мышцах. У нее сильно ломит поясницу. И она, встав на колени, кладет перед распятием несколько земных поклонов.
Ей надо привести себя в чувство к завтраку. Она помнит, как когда-то в детстве Рони Уолкотт учил ее верховой езде. После первого дня скачки у нее точно также болели все мышцы. Но Рони не позволил ей наутро залеживаться в постели. Он вытащил ее из-под теплого мехового одеяла и, выйдя из дома, бросил с размаху в горное озеро Хила, которое плескалось на окраине деревни. Вода в озере была холодная, но такая прозрачная, что виден каждый камешек на его дне. Оливия визжала и пиналась, но Рони был намного старше ее и сильнее. Удивительное дело, после купания боль в растянутых мышцах прошла, словно растворилась в кристально чистой горной влаге.