ина, мальчик и привлекательный мужчина, в одиночестве добралась до западной окраины и остановилась возле просторной усадьбы, состоявшей из двух домов. С одной стороны огороженной территории росли высокие сосны с раскидистыми кронами, дальше располагался яблоневый сад. Почва под соснами была усыпана пожелтевшей от солнца и времени хвоей, сухими чешуйками и пустыми, встопорщенными шишками. С другой стороны — там, где находился небольшой домик в три комнаты — была ровная каменистая площадка. Она обрывалась отвесно в каньон Колорадо и была отгорожена от кручи толстой каменной стеной. Из окон дома открывался замечательный вид на покрытые вечными снегами вершины хребта Элберта.
— Каждое утро ты будешь просыпаться и смотреть в окно на самые высокие вершины Скалистых Гор! И всегда думать обо мне и о моей любви к тебе! — Фрэнк Смитт грустно посмотрел дочке в лицо. — Береги бабушку, дорогая моя! Заботься о ней! И она будет о тебе заботиться! — он отвернулся в сторону, потому что не мог выдержать пронзительного от печали взгляда не по-детски серьезных синих глаз.
— Ты опять уезжаешь от нас, папочка?! Ты бросаешь нас, дорогой мой?! Не уезжай! Не надо! Ты обещал, что мы всегда будем рядом!
С тех пор прошло почти десять лет. Теплое время года для Оливии всегда начиналось с появления отца. Отдохнув, он садился верхом на коня, уютно устроив Оливию впереди себя и оберегая от падения надежным кольцом сильных рук. Пришпорив скакуна, отец направлял его по узкой горной тропе, и лишь на крутых подъемах жеребец смирял свой резвый бег. Порой Фрэнк Смитт спешивался и шагал рядом, бережно придерживая Оливию, и тогда конь ступал очень осторожно, словно понимая, какую драгоценную ношу доверил ему хозяин. Вскоре ветер доносил до них запах горящего дерева, жареного мяса и запеченной в глине рыбы. Навстречу путникам выбегали сторожевые индейские собаки, больше похожие на волков своими острыми мордами и серым густым мехом с темной полосой вдоль спины от хвостов до самых загривков. Узнавая дорогих гостей, они приветливо махали пушистыми хвостами и, казалось, улыбались, не сводя с пришельцев умных взглядов.
— Добрый день, дорогой Рони! Привет, привет, привет всем! — восторженно вопила Оливия, вываливаясь из отцовских объятий прямо на руки своему двоюродному брату. — Ты замечательно выглядишь, Черный Ягуар!
Рональд Уолкотт щурил раскосые зеленые глаза и смеялся, немного хищно ощерив свои пожелтевшие от табака крупные зубы. Обнюхав ее волосы, запыленные с дороги, пахнущие ветром и сосновой смолой, с запутавшимися в кудряшках хвоинками, Рони нежно покусывал ее за шею, горячим дыханием приятно щекоча затылок.
— Ты снова немного подросла, малышка Пума! — начинал игру брат и подкидывал сестренку вверх, отчего Оливия визжала радостно и восторженно. Поставив ее на ноги, Уолкотт торжественно здоровался со своим дядей. Сняв с крупа переметные сумки, расседлав жеребца и отпустив его свободно пастись, они шли в деревню, где их встречали многочисленные двоюродные и троюродные дядюшки, тетушки, братья и сестры. А Фрэнк Смитт становился на колени перед своей матерью, пожилой слепой индианкой, которая нежно обнюхивала лицо своего сына, потом ласково обнимала свою резвую внучку, бережно ощупывая ее лицо кончиками пальцев, и заботливо интересовалась:
— У твоей дочери, мистер Фрэнк Смитт, все такая же белая кожа? — и, получив утвердительный ответ, продолжала вопрошать: — Твоя дочь, мистер Фрэнк Смитт, немного подросла?
Оливия вносила веселье и радость в строгую и чинную обстановку индейской деревни. Для нее почти не существовало запретов. Она привыкла к любви и к тому, что все ее желания почти мгновенно исполнялись. Среди своих сверстников, братьев и сестер, родившихся в вигвамах, белолицая девочка с черными вьющимися волосами была лидером и к десяти годам умела держаться на лошади в седле и без седла. Она носилась, точно ветер, по горным кручам, на скаку поражала мишень с одного выстрела, независимо от того, какое оружие было у нее в руках — лук или охотничий карабин! Оливия научилась подражать голосам птиц и зверей и охотиться на них.
Но скакать верхом и играть час-другой — это совсем не то, что предстояло Оливии сейчас. Берни Дуглас решил непременно сделать из строптивого мальчишки настоящего мустангера, а это значит, что ей придется проводить в седле восемь-десять часов подряд без отдыха. Столько томительных и трудных часов на жарком солнце, при иссушающем пекле, под проливным дождем, во время урагана и града! Конечно, она предпочла бы заниматься приготовлением пищи, пусть даже на такую большую прожорливую компанию, какой и являлся Берни со своими помощниками и партнерами. Готовить и возиться на кухне Оливия очень любила и всегда помогала бабушке Абигейл содержать в чистоте и порядке сковородки и кастрюли, столы, стены, потолок и пол. А уж угощать этих обжор-мужчин, которые почти без остановки могут поглощать огромное количество разнообразной, аппетитно приготовленной пищи, было для нее самым большим наслаждением! Вспоминая об обедах в доме доктора, Оливия невольно улыбалась. Она была совершенно счастлива, когда в столовой нижнего этажа собиралась большая компания. За столом обычно прекрасно сходились деликатный доктор Гэбриэл Пойнсетт, человек исключительной доброты и мягкости характера, и мускулистое, грубоватое и мужественное племя погонщиков-мустангеров.
Берни Дуглас поднялся с газона. Ему не хотелось никого видеть. Что-то произошло с ним странное. Он вдруг растерялся из-за сексуальной несостоятельности с Молли и не знал, как поступить. И действительно, что он привязался к этому хилому парню?! Придет время, и тонкий костяк Оливера покроется крепкими мышцами, в руках и ногах появится сила, они станут жилистыми и крепкими. Наверное, надо все-таки уступить мальчишке! Господь с ним, возможно, это счастье, что малый так присох ко всему, что связано с памятью практически единственного родного человека. Берни вскочил на жеребца, тронул каблуками крутые конские бока:
— Домой, Презент! Пошел! — и конь повиновался каждому движению своего хозяина.
Въездные ворота усадьбы доктора были уже закрыты, когда Берни приблизился к ограде и раскидистым соснам, окружающим весь просторный участок. Но из сторожки вынырнула беззвучная тень, и гортанный голос индейца окликнул:
— Босс, это ты вернулся?
— Я, Уолкотт! Открывай!
Звякнул засов, решетчатая калитка распахнулась с легким скрипом.
— Как там мальчишка? — хмуро поинтересовался Берни.
— Бьет цветочные горшки, босс! — довольный чем-то Уолкотт ухмыльнулся: — Лютует парень, босс!
— Как ты считаешь, Рони, дотащится ли дохлятина Дейзи, или как ее там, до ранчо?
— Босс, в пути можно купить или нанять фургон для перевозки скота! — Рони запер калитку и неторопливо направился к сторожке.
— Так ты, индеец, считаешь, я должен уступить? — Берни устало потянулся, спешился и громко зевнул.
— Не я, а ты, патрон Берни Дуглас, пообещал умирающей белой леди позаботиться о ее внуке! — обтекаемо ответил Рони Уолкотт.
— Хитрый черт, индеец! — пробурчал Берни. — Готовьтесь, рано утром отправимся! Все понятно, Рони Уолкотт?! — и, оставив Презента возле конюшни, молодой человек зашагал к садовому домику.
Оливия опомнилась, когда кто-то осторожно постучал в дверь. Она вытерла набежавшие слезы, поднялась, взяла с подоконника лампу, сняла стекло и, вынув коробок спичек из брючного кармана, затеплила огонь.
— Войдите! — и слегка отодвинулась от светового круга, надевая на лампу стекло. — Не заперто!
— Сидишь в темноте, Олив? — неожиданно спокойно прозвучал от двери голос вошедшего. Девушка в первый миг не узнала, кому принадлежат эти если не теплые, то уж точно мирные и дружелюбные интонации. Под тяжелыми ботинками захрустели осколки разбитого цветочного горшка. Сильно запахло листьями герани.
— Кто это? — Оливия отошла в угол комнаты и настороженно уставилась на мужчину. — Это ты, Берни Дуглас?.. — хотела снова поехидничать, но голос не повиновался, словно в горле застрял комок. Она впервые смотрела на молодого человека через призму высказанных Рони предположений.
Определенно, Берни Дуглас — стройный, широкоплечий, с крепкими и сильными руками, с упруго ступающими по полу длинными ногами — чем-то неуловимо напоминал ей отца. Выгоревшая на солнце ковбойская шляпа прикрывала коротко подстриженные светлые волосы. Он снял ее, когда остановился у двери. Олив судорожно перевела дух, хотя при виде Берни, как всегда, дыхание стало стесненным, а жар тихо отливал от щек, спускаясь вниз по животу!
Нет! Все-таки это не ее любимый дядя Фрэнк! Это лишь отдаленно похожий на папочку парень! Но не он!.. Возможно, даже более привлекательный, чем отец. Привлекательный молодостью, нерастраченной энергией и силой. И его зовут мистер Бернард Дуглас! Берни! Берни, который мог быть веселым и лукавым, доброжелательным и несдержанным, спокойным и вспыльчивым, а также весьма злым из-за ее несговорчивости и раздраженным из-за ее близости с Рони Уолкоттом!
— Хоть бы подмел в комнате! Уж больно насорил ты сегодня!.. — усмехнулся опекун. — Ладно, упрямец! — мирная речь, несвойственная Берни в последние дни, давалась мустангеру с большим трудом. — Ты меня одолел, Оливер! Черт тебя побери, малый! Будь по-твоему! Но смотри, чтобы к утру все было готово в дорогу!
Оливия еле сдержалась, чтобы не броситься ему на шею и не завизжать от восторга! Берни Дуглас! Берни Дуглас! Каким милым и привлекательным он может быть! Родным и близким, точно ее папочка (а для всех — ее дядя Фрэнк)!
— Хорошо, Берни Дуглас! — как можно спокойнее пробормотала она. — Наконец-то ты понял мою правоту, Берни! — надо было сдержать свое ликование и не выдать себя неосторожной фразой, несдержанным замечанием. — Я буду делать все, что ты прикажешь, Берни Дуглас!
— Вот и договорились, Олив! Постараюсь попусту не обижать тебя, малый! Но мужчину из тебя воспитаю, обязательно! — голос мистера Дугласа снова стал суровым. — И для этого я использую все доступные средства, Оливер Гибсон!