Навстречу нам шли под парусами две лодки, набитые людьми. До них было не близко, но я различил сутану Доминиканца. И сказал норманну:
— В одной из лодок плывет смертельный враг барона. Не хотелось бы залить кровью твою палубу. Пройди мимо них.
Норманн отрицательно мотнул головой и указал на свой парус, затем на лодки. Пересчитал по пальцам своих людей, потом сосчитал нас. Снова показал рукой в сторону лодок, где было не меньше двух десятков вооруженных людей. Я вздохнул. Нашему суденышку было не уйти от лодок. Схватка казалась заранее проигранной. Нарыв, судя по всему, должен был вскрыться чуть раньше, чем хотелось бы, опасность представляли собой только богомилы — они могли не смириться с потерей Книги, что лежала в ларце. Я сказал им:
— Молчите и ничего не предпринимайте. Клянусь вам, все идет, как надо.
Мы прижались спинами к единственной деревянной надстройке судна, чтобы люди Доминиканца оказались только лицом к лицу с нами. Затем я обратился к норманну:
— Отошли попа, и я заплачу тебе тройную цену.
Он кивнул.
Тогда я сказал:
— Не мотай головой, ответь по-человечески.
Он сплюнул за борт и обронил лишь одно слово:
— Договорились.
Доминиканец поднялся на палубу по спущенному трапу. Он вытирал свою сутану — должно быть, плевок норманна попал в него. Вслед за ним ступили на палубу человек десять куманов, вооруженных луками. Доминиканец сказал мне:
— Приятная встреча!
Я молчал. Он добавил:
— Негоже убегать от собственной тени. Святой отец повелел мне быть твоей тенью.
Я сказал ему:
— Я видел эту толпу рабов, предназначенных на продажу. Думаю, нашлась бы цепь и для меня. А святой отец сберег бы таким образом пять тысяч дукатов.
Он сказал:
— Ошибаешься. Тень не кусает человека.
И взглянул на ларец, стоявший у меня в ногах. А затем спросил — в низком, осипшем голосе звучало недоверие, но также уважительность и страх:
— Это она?
Я кивнул. Он шагнул ко мне, но я переступил через ларец, преградил ему дорогу и сказал:
— Я отвезу сам.
Он остановился, обвел взглядом трех моих спутников. Я объяснил:
— Это барон Д’Отервиль, ты встречал его в Тырнове. Он дал обет молчания, пока не освободит Гроб Господень. А эти двое — его слуги.
Доминиканец повернулся к норманну:
— Я легат великого папы Иннокентия III. В этом ларце книга, принадлежащая святому отцу. Отдай ее мне.
Я напомнил:
— За нее не уплачено.
Доминиканец поднес к самому носу норманна какой-то пергамент. Лишь тогда тот вынул изо рта кусок мяса, а Доминиканец сказал:
— Тут все написано.
Норманн смотрел на пергамент без всякого интереса:
— Я не умею читать.
Монах пригрозил:
— Я внесу твое судно в черный список, тебя не подпустят ни к одной пристани. А после смерти не похоронят на освященной земле и труп твой будет выброшен на свалку.
Норманн засунул снова в рот мясо, отрезал от него очередной кусок и повернулся ко мне — пришел мой черед вступить в торг.
Я напомнил ему:
— Плачу втрое больше.
А Доминиканец сказал:
— Подумай о проклятии и о бессмертной душе своей.
И при этом, подлец, он приоткрыл на груди рясу. На ремешке висел туго набитый кошель. С золотом.
Норманн взглянул на меня и кивнул. Я решил, что мое условие принято. Но когда поднял голову, увидел на крыше пристройки, прямо над нами, бородатого матроса с рыбачьей сетью в руках. Миг спустя, мы с богомилами беспомощно барахтались в ней.
Доминиканец завладел ларцом и опустился перед ним на колени. Голова опущена, губы шевелятся — он молился. Богомилы оцепенели. Помолившись, монах откинул крышку ларца. Я знал, ЧТО он увидел: свиток с печатями. Не верилось мне, что посмеет он сломать печати. А даже если и сломает, все равно не поймет замысловатые, трудно-разбираемые глаголические письмена. Подлог обнаружится только в Риме — а до той поры, Бог даст, я окажусь там прежде него.
Доминиканец глубоко вздохнул и поднялся с колен, не выпуская ларца из рук. Знаком велел он одному из куманов разрезать опутывавшую нас сеть. Богомилы поднялись, сокрушенные горем, еле живые. Я продолжал сидеть.
Доминиканец сказал мне:
— Хочешь — отправляйся в Рим вместе со мной. Не хочешь — иди со своими спутниками.
Я ответил:
— Остаюсь подле Книги.
Он равнодушно пожал плечами. Только тогда я поднялся и сказал норманну:
— Ты позоришь всех моряков.
А он взял у Доминиканца кошель с золотом и сказал мне:
— Я должен думать о бессмертии своей души.
Богомилы приободрились, услышав, что мы будем сопровождать Книгу. Я поднял с просмоленных досок палубы железную свою рогатину. Она согрелась на солнце, и я ощущал ее в своей руке, как упругое тело разогнувшейся змеи. Не знаю, впрочем, делаются ли теплыми змеи, когда лежат на солнце.
Мы вернулись в лагерь барона Д’Отервиля. Я понял, что куманы и болгары составляют два разных отряда — одни пригнали сюда рабов-богомилов, других привел с собой Доминиканец. Я опасался, что кто-нибудь из них узнает маску барона, но невольничий лагерь находился в некотором отдалении. Оба отряда не смешивались между собой — воины монаха презирали работорговцев.
С возвышения, где стоял шатер Доминиканца, были видны сотни жалких человеческих существ, лежавших на голой земле, связанных целыми рядами, и у каждого на шее деревянное ярмо, будто их собирались запрягать.
Мои богомилы были бледны и встревожены. Поняли, вероятно, что я уже прежде был знаком с монахом. Но еще верили мне — да и что им оставалось делать?
Неожиданно Ясен отвязал от седла одного из куманов мех с водой и направился к рабам. Куманы попытались его остановить, но Доминиканец взмахом руки велел не трогать его. Сказал:
— Это певец.
Я чувствовал, что Ясен нравится ему своим открытым, чистым лицом и лучистым взором. И сказал Доминиканцу:
— Отпустим этих людей.
Он удивленно вскинул брови:
— Они еретики. Разве отпустил бы ты больных из чумного села?
Я сказал на это:
— Святая церковь не торгует людьми.
Он возразил:
— Это не люди. И за них уплачено. Платил твой знакомец, барон Д’Отервиль.
Вот так. И не пристало мне идти против воли моего спутника — лже-барона. Но я ощутил греховную радость оттого, что убил настоящего.
Доминиканец спросил меня:
— Ты прикасался к этой Книге?
И впился в меня испытующим взглядом. Я ответил:
— Нет.
Он сказал:
— Если б коснулся, пришлось бы наложить на тебя епитимью — семь дней на хлебе и воде.
А сам крепко сжимал подмышкой ларец. И продолжал:
— Тридцать лет ищу я эту Книгу. Хочу прочесть ее. Понять, что за семя посеяно на ниве еретиков…
Я спросил его:
— Неужто так и не понял за тридцать лет?
Он сказал:
— Нет. Но я понял другое: церковь означает порядок, а ереси — беспорядок. Мир растерян и жаждет порядка. Люди молят о нем. Хотят иметь одного папу, одну церковь и единый порядок.
Я осмелился возразить ему:
— Возможно, существует и другой порядок.
Он тоже возразил мне:
— Два порядка — это уже беспорядок. Мир должен стать муравейником, где есть муравьи — работники, муравьи — воины и одна царица — Святая наша церковь.
Боже, Старец тоже говорил о муравейнике. Я сказал Доминиканцу:
— А еретики — это кузнечики…
Он смотрел на меня, словно решая, проглотить ли насмешку или заморозить улыбку на моих устах.
Ясен первым увидел пиратов. Окрестные холмы в сотне шагов от нас вдруг ощетинились сверкающими клинками. Отряд из сотни пиратов незаметно подошел к лагерю. Прибыл покупатель невольников.
Все пираты были в чалмах, явно мусульмане. Какой расы, какой народности — этого они и сами, должно быть, не помнили.
По песчаной дюне спустился к нам высокий жилистый человек с умным, суровым лицом. На лбу — точно третий глаз — сверкал красный драгоценный камень. Он подошел к барону Д’Отервилю — они явно встречались прежде, должно быть, договаривались о купле-продаже рабов. Пират сдержанно приветствовал барона, затем указал рукой в нашу сторону:
— Кто эти люди?
Влад-барон молчал, как истукан. Я сказал ему:
— Владе, твой приятель прибыл за обещанными ему рабами.
Пират понял сказанное и подтвердил:
— Да, сегодня третий день новой луны.
Опять услышал я то диковинное смешение говоров, каким пользуются по всему побережью Среднего моря — в нем звучат греческие, испанские, провансальские, латинские и славянские слова.
Влад по-прежнему молчал. Пират почуял что-то неладное, коснулся рукояти своего меча и произнес:
— Крестоносец, твои враги — это и мои враги.
И резким движением левой руки сорвал с лица Влада кожаную маску. Пират знал настоящего барона в лицо. Дюжина его подручных тотчас вскинули луки и нацелили на нас стрелы. Куманы Доминиканца стояли недвижно, уронив руки вдоль тела — умирать никому не хотелось.
Не было произнесено ни единого слова. Но человек с лицом Влада не мог быть бароном Д’Отервилем. Доминиканец не смотрел ни на Влада, ни на пирата. Он смотрел на меня. Глаза его сперва расширились от страшной догадки и тут же сощурились от презрения. Он проговорил:
— Ты… барон Анри де Вентадорн… и богомилы?..
Мы стояли перед пиратом — то ли сарацином, то ли арабом, кто знает? Руки у всех нас были связаны.
Первой, на ком остановился взгляд пирата, была Лада. Он снял с нее шлем. Короткие русые ее волосы разлетелись вокруг похудевшего лица, заблестев, как солнечные лучи. Пират вздохнул. У меня сжалось сердце, и я поспешил сказать:
— Эта женщина — моя рабыня.
Пират даже не взглянул в мою сторону, он впился глазами в Ладу. А мне сказал:
— Она не твоя рабыня, ибо ты сам раб. А стоит она подороже тебя, хоть ты и рыцарь.
После чего шагнул к Владу, чтобы открыть ему рот — хотел посмотреть на зубы. Я испугался, что Влад откусит ему пальцы. Забыл я о том, что он богомил.