И еще одна будущая жертва встала у стены. Адальгейза разомкнула уста и запела. Все, кто стоял у стены, подхватили песню. Запели ее и люди, оставшиеся стоять в полумраке.
Влад поднял забрало своего шлема. Лада тоже стянула платок с лица. Она не пела и с гордым вызовом смотрела на железную маску, скрывающую мое лицо.
Теперь уже все альбигойцы — воодушевившись, или же испугавшись, что их посчитают трусами — сняли свои маски. И все запели:
Восстал Прованс,
хотя изнемогаем мы
от страха пред неведомым.
Услышь нас, Господи, помоги граду нашему…
Я смотрел на них. Я помню их. Все имена, только что названные мною — имена тех, кто уже мертв. Пусть их потомки гордятся ими.
Я тогда так и не снял своей маски, не открыл лица — ведь кто-нибудь из альбигойцев мог узнать во мне потомка рода Вентадорнов. Сильным было семя отца моего, или деда: мы, все пятеро братьев, были схожи меж собой, как близнецы. Тот, кто видел одного из нас, мог считать, что видел всех пятерых. Вот почему, когда все пели с открытыми лицами, только я один стоял среди живых людей, как железная статуя.
Нет, неправда — не потому не снял я своей маски, что боялся быть узнанным. Я не верил им.
Люди стали расходиться. Одни, перед тем, как уйти, снова надевали маски, другие уходили, держа их в руках. Ко мне подошел Арнаут — воин с орлиным взором. Он сказал мне:
— Брат, знаешь ли ты, чей герб носит этот человек? Барона Д’Отервиля — одного из самых жестоких палачей Прованса.
И он указал на грудь Влада, где красовался герб Д’Отервиля. Я сказал:
— Барон мертв.
Арнаут сказал:
— Смотри, как бы этот болгарин не умер вместо него. Жена барона думает, что он исчез, и потому живет, как веселая вдовушка. Если она узнает правду, то пошлет убийц по следам двойника. Земли барона всего в двух днях пути отсюда, на востоке.
Стоя у стола Эмерик провожал своих гостей. Альбигойцы, словно забыли вдруг об ужасе поражения. Они обнимали и целовали друг друга. Я сказал Эмерику:
— Кто-нибудь из этих людей должен приютить нас у себя.
Он спросил:
— Ты не хочешь остаться в моем доме?
Я сказал ему:
— Прости, это неблагоразумно.
— Ты прав. Мы словно пьяные.
И он обратился к судье Бертрану:
— Бертран, через три дня приведешь этих людей ко мне, чтобы я объяснил им, как идти дальше.
Судья Бертран сказал нам:
— Идемте со мной.
Мы трое и еще два всадника ехали под покровом ночи. Я догнал судью и сказал ему:
— Брат, прощай. Мы отправляемся на север.
Он спросил:
— Но почему?
Я ответил:
— Чтобы запутать свои следы. Вас здесь было слишком много.
Он сказал:
— Почему вы хотя бы не переночуете у меня?
Я молчал. Мы покинули их и отправились на север. Влад и Лада слышали, но не поняли, о чем говорили мы с Бертраном. Когда я повернул коня, Влад неожиданно сказал:
— Мы возвращаемся.
Я сказал ему:
— Через три дня мы придем к Эмерику одни. Я приметил над домом его лесистый холм. Там и переждем.
Влад сказал:
— Лада упадет с лошади.
Я молчал.
Мы схоронились в густых зарослях леса над домом Эмерика. Внизу, у нас в ногах, поблескивали от ночной влаги крыши строений, ограждавших темный двор.
В ту ночь я увидел то, что хочу и не могу забыть. Сейчас здесь, рядом со мной молится Совершенная, по имени Сребрена. Ей сто лет. Подойду к ней, попрошу, чтобы возложила она руки свои на мои глаза — может, тогда черные воспоминания оставят меня.
В самые темные мгновения ночи, еще задолго до рассвета, я увидел, как вокруг дома альбигойцев вспыхивает огненный венец. А затем у нас под ногами разверзлась преисподня. Красные от языков пламени дьяволы-палачи выволакивали беззащитных людей из горящих домов и еще живыми бросали в геенну огненную. За какие грехи? Прости меня ты, читающий эти строки, но я должен сейчас сказать то, что скажу. Не впускай слова эти в сердце свое — они ядовиты. Пусть просочатся меж пальцев твоих. И все же задумайся над тем, каков он, наш ближний и брат, твой и мой, имя коему — человек.
Я увидел, как бросали в огонь человека, до пояса завернутого в шкуру, а ниже — нагого. А потом эти шкуры срывали и нагое тело становилось сплошной красно-черной раной, но уши мученика могли слышать страшные стенания обгоревшей плоти, а уста вопиять. Другого человека раскачивали над костром, потом отливали водой и вновь отправляли в безумный полет над пламенем. Я видел, как мехами, какими вздувают огонь в очаге, надувают людей, пока внутренности их не выскочат изо рта. Видел, как девушки, которых не касалась еще рука мужчины, и матери, носившие дитя в утробе своей, превращаются в кровавое месиво из плоти, крови и разодранных одежд. И еще многое видел я — но умолкаю. Добавлю лишь, что эти истязания назывались «на убой»…
Горело все — конюшни, сараи, овчарни, а в них заживо сгорали лошади, коровы и овцы. Над языками пламени разносились визг и вопли, и люди ревели, как животные, а животные рыдали, как люди.
А у костра во весь рост стоял Доминиканец и слушал — но слышал ли он в этом общем адском реве безумные вопли каждого?
В шаге от него, обагренный сиянием костра стоял, привязанный к столбу, судья Бертран. Это он привел палачей — за деньги, или не выдержав пыток — знал только он один. Казалось, он был уже где-то далеко — переставший жалеть себя и других, либо просто повредившийся рассудком. На длинной жерди рядом с ним развевалось от жаркого дыхания костра полотнище с белым львом на красном поле — гербом Симона де Монфора.
Нет, не судья Бертран привел сюда палачей. Это мы были повинны в страданиях несчастных. Не появись мы здесь с нашей проклятой Книгой, не разверзся бы под ними ад.
Повинна была Книга. Ее вина была не только в том, что она вошла в этот дом, но в том, что появилась на этом свете. И теперь пылали бескрайние поля, высокие горы, даже реки и моря — это она их подожгла.
Я прижал Книгу к груди. А что, если наш мир и впрямь есть творение дьявола? Как могла столь чудовищная злоба и звериная жестокость жить в человеке, созданном по образу и подобию Божьему? Звериная жестокость? Звери убивают, чтобы насытиться. А ради чего эти изверги истязали себе подобных? Люди ли они?
В сердце моем не было ненависти. Только ужас. Если бы я мог, я перебил бы всех палачей, но я не испытывал к ним ненависти. Нельзя ненавидеть бешеную собаку. Даже Доминиканец не вызывал во мне ненависти.
Но не Господь ли послал людям эту Книгу, дабы заставить нас подавить в себе дьявольское, отречься от него? Будь это не так, родилась бы иная книга, тоже Священная, но в другом месте и в другое время. И если бы она не стала искрой пожара, то зажег бы его огонь небесный.
Я смотрел, и мысли обжигали лоб мой огнем, который уничтожал жилье человеческое совсем рядом, внизу, у нас под ногами. Влад спрятал лицо в ладонях, Лада закрыла голову платком.
Посветлело. Палачи вскочили на своих коней и умчались, оставив после себя лишь пожарище. Кое-где среди черных обугленных головешек еще вспыхивали искры. Но ни единой искорки жизни не осталось в десятке тел, обезображенных пытками альбигойцев. Палачи милостиво прикончили их.
Запели птицы. Влад убрал ладони со своего лица и с какой-то невероятной нежностью снял платок с головы Лады. Вспыхнули огромные ее глаза, залитые слезами… Я чувствовал себя виноватым в том, что оказался хорошим прорицателем.
Влад сказал:
— Поехали побыстрей отсюда!
Я сказал:
— Останемся до сумерек. В этом месте нас искать не станут, никому в голову не придет, что мы еще здесь.
Целый день лежали мы, вглядываясь в синее небо. Не смели взглянуть вниз на израненную, почерневшую землю. В полдень послышалось воронье карканье и крики орлов-стервятников. Когда стемнело, от печального воя шакала защемило сердце. Потом наступила тишина.
Я бросил взгляд на сожженный дом. По пепелищу бродили тени — альбигойцы пришли, чтобы забрать трупы.
Внезапно почувствовал я, что рядом стоит человек. Я вздрогнул и обернулся. Это был Влад. Он подошел так тихо, что я даже не заметил. Либо я уже старел, либо он умел двигаться неслышно и ловко, как змея. Неподалеку, закрывшись с головой, лежала Лада, — она не знала, что крики стервятников и вой шакалов уже стихли. Влад сказал:
— Это к лучшему — пусть не слышит.
И добавил:
— Куда мы пойдем?
Я признался ему:
— Не знаю. Куда ветер подует. По крайней мере, не учуют нас — они ведь могут пуститься в погоню с собаками.
Он подтвердил:
— Да, знаю.
Я посмотрел на него и сказал:
— Не пойду туда, к альбигойцам. Среди них есть предатели.
Влад сказал:
— И я бы не пошел. Слушай — отчего ты остался на этом холме, рядом с палачами? Оттого что знал, что не станут они искать тебя в пасти волка.
Я молча ждал. Он говорил жестко и убежденно, — должно быть, весь день обдумывал, что сказать мне. Но не верил я, что он нашел какой-то выход. Влад сказал:
— Нужно теперь искать другую пасть. Такая есть. Земли барона Д’Отервиля. Они близко. Доминиканец не будет искать нас на земле человека, которого ты убил и чьи доспехи ношу я. Ему не придет в голову, что у нас хватит дерзости и безрассудства, чтобы сунуться в волчью пасть. А мы сунемся — я с вепрем на груди.
Я сказал ему:
— И на следующий день Доминиканец поймет, что мы скрываемся во владениях барона. Он ведь знает, что настоящий барон мертв.
Влад сказал:
— Я и хочу, чтобы он понял. И пустился за мной в погоню.
Я сразу же уловил его мысль. Как только он произнес «за мной». Не «за нами». Точно так же я понял с полуслова и Ясена. Я сказал Владу:
— Не думай о Ясене.
Он сказал:
— Ясен пошел на смерть. Я охотник, Бояне.
Я всмотрелся в него. Смеркалось, лицо Влада тонуло в вечернем сумраке. Он собрался с духом, чтобы признаться: