— Прежде чем стать богомилом, я был царским ловчим. Охотился вместе с отцом. Совсем молодой был, дитя. Семь медведей уложил рогатиной, вроде твоей. Оленей гонял, как волк. Пока однажды… не раскаялся.
Мне вспомнилась та ночь, когда Ясен убил пирата. Я видел Влада, сражающегося, как дьявол, но думал, что им движет любовь к Книге и ненависть к ее врагам. А он раскаялся в том, что убивал медведей и оленей… Этот мужчина-дитя. Когда же раскаюсь я?
Влад сказал:
— Не подивился ли ты, что я тогда согласился надеть голову дьявола? Каждый год богомилы бросают жребий, кому быть дьяволом. Трудно им. Боятся. Старец возложил на меня огненную корону во искупление грехов.
Я сказал:
— Подумаю.
Влад настаивал:
— Не на заклание иду. Проникнем якобы тайно во владения барона — чтобы выглядело так, будто прячется он, в надежде разведать, что тут творилось в его отсутствие. Только собак подразним — и разбежимся.
Я сказал ему:
— Ты не знаешь этой земли. Не говоришь на языке народа ее.
Влад сказал:
— Горы и леса были мне родным домом. Здесь все деревья и вода такие же, как у нас. Когда Доминиканец примется искать меня, я стану водить его за собой три дня, а потом спешусь. Прогоню своего коня, и когда они найдут его, то увидят пустое седло. А я разыщу наших братьев у подножия Альп. Там живут болгары. И вернусь в Тырнов. Клянусь.
Я молчал. Ничего другого я не мог ему предложить. Только при этом почему-то все время думал о Ясене. Тогда Влад сказал мне:
— Когда собаки настигают стадо оленей, вожак-олень уходит от стада и приманивает собак, ведя их за собой. И самки спасаются…
Он так и сказал: «вожак-олень». Он был вожаком. Я же, невольно, той самкой, которую спасает вожак. А за Владом в темноте все еще белела одежда Лады.
Влад попросил:
— Не говори Ладе. Потом… она поймет. Она останется с Книгой.
Да, и Ладу нужно было уберечь. Будь у меня в запасе несколько дней, я справился бы со всем этим сам.
Я сказал:
— В путь!
Долго вглядывался я во тьму. Внизу, на пепелище, робко вспыхивали свечи. Я поднял свою рогатину, в которой жила Священная книга. И вдруг почудилось мне, что и Книга железная — тонкие, стальные страницы с письменами, начертанными огнем.
Вначале я думал о Священной книге как о голубе, что несет благую весть. Затем понял, что она — орел, сказочная птица, питающаяся человечиной, плотью людской, тех, кого носит на крыльях своих. Но теперь Книга превратилась в жар-птицу, простершую крылья свои над стрехами домов этих людей, и подожгла их кров. На свет пожаров сбежались охотники и палачи.
Я встал. Забросил рогатину назад, на плечи, развел руки в стороны, насколько смог, и обхватил пальцами теплое железо. Будто распял себя на кресте.
И стоял так — сколько, не знаю. Если бы кто-нибудь внизу, с пепелища, поднял голову и посмотрел вверх, быть может, увидел бы в темном небе очертания черного креста. Они, альбигойцы, ненавидели крест. Боян отказывался целовать его. Но я, Анри, чтил образ мученической смерти Спасителя. И хотел призвать Его благословение на погибших мучеников.
Рогатина давила мне на плечи, стараясь согнуть меня, заставляя опустить голову. Я перебарывал боль и продолжал держать голову свою высоко поднятой к звездам.
Я предчувствовал — и страшился этого предчувствия — что Книга накличет на себя беду, чтобы обрести новые крылья и взлететь.
ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ
Солнце садилось. Если кто-то смотрел на нас со стороны и издалека, мы трое, наверное, походили на героев, сошедших с рисунков, что украшают страницы книг, воспевающих подвиги рыцарей. Черная дорога, огромные каштаны по краям, на дороге рыцарь и его паж. За ними следует верный вассал. Далеко впереди, уже окутанные синеватой мглой, смутно виднеются очертания рыцарского замка. Все тени размытые и вытянутые, над землей и людьми витает дремотный покой и предвечерняя истома.
Вблизи же каждый увидел бы, что лошади наши плетутся еле-еле, опустив головы свои до земли. Мы дремали в седлах, покачиваясь из стороны в сторону над лошадиными гривами. Убаюкивающе звенели невидимые ручьи, в мягкой почве тонул цокот копыт.
Поворот — и пред нами раскинулась поляна. Деревья были выкорчеваны, освободив место низким постройкам из дерева и камня. Самой высокой была корчма на постоялом дворе. Под стрехой ее висел изогнутый деревянный щит — наверное, лучшее произведение местного умельца — чудовищная голова вепря с белыми клыками, вытянутыми, как рога.
Влад внезапно остановил свою лошадь, и я чуть не врезался в него. Ладина лошадь остановилась сама, но Лада даже не подняла головы. Когда я поравнялся с Владом, я заглянул ей в лицо. Казалось, она была в забытьи. Изнуренная, сильно исхудавшая, теперь она и вправду была похожа на мальчика.
Влад взглянул на вепря, красовавшегося на его собственной груди, и опустил забрало шлема, будто собирался ринуться на деревянный щит с копьем наперевес. Я осторожно тронул Ладу за плечо и сказал:
— Сдается мне, мы во владениях барона Д’Отервиля.
Корчмарь едва не умер со страху, увидав уже порядком замызганного вепря на груди Влада. Он лишь сумел пробормотать:
— Мой господин…
И бросился ему в ноги. Влад величественно молчал.
Не забыть мне и шествия, представшего нашему взору, когда мы уже сидели в задымленной горнице. Только мы трое. Возглавлял шествие корчмарь, и нес он огромное блюдо с рыбой. Толстая жена его держала обеими руками на голове противень с поросенком. Взрослая дочь их — уже дебелая, как и ее мамаша — прижимала к мощным своим грудям корзинку с апельсинами и яблоками. Три малыша на заплетающихся ножках качались под тяжестью кувшина с вином, трех оловянных чаш и огромного круглого хлеба. Последним трусил тощий пес, который явно не мог оторвать взгляда от угощений.
Господи, о чем я вспоминаю… Мы были изголодавшимися, усталыми и не могли побороть искушения насладиться этими дарами благодатной французской земли.
Однако вести летели быстрее, чем мы могли предположить. И к нам пожаловала та, которую я поначалу и вовсе не узнал — баронесса Д’Отервиль. То, что барон застрял в первой же корчме, было в ее глазах совершенно естественным — она, вероятно, предполагала, что супруг захочет порасспрашивать кое-кого о веселом ее властвовании в замке, пока он воевал в святых землях.
Но она вошла к нам в горницу в платье служанки. Лицо Влада ей увидеть не удалось, несмотря на все ухищрения — подливая вино нам в чаши она наклонялась так низко, что почти касалась своей пышной грудью его шлема. Влад поглощал яства, отворотясь к стене, а забрало шлема оставалось опущенным.
Правда, позже мы узнали, что в этой стене было потайное отверстие, через которое баронесса все же увидела его лицо.
Я помню его, знаю, что́ увидела она. Воскрешая образ Влада в своих воспоминаниях, я часто вижу его таким, как тогда…
Долгий путь и служение Священной книге изваяли лицо Влада по-новому, придав ему какую-то особенную мужественную красоту. Все черты его стали строже, смуглая от загара кожа плотно обтянула широкие скулы. Влад с наслаждением ел апельсин, высасывая сок из оранжевой половинки, и твердые мужские губы словно целовали его. Пламя светильников и огонь очага оживляли его лицо игрой света и тени. Короткая борода делала старше и мужественней.
Влад закрыл глаза, чтобы вырваться из окружавшего его мира, испить до дна этот миг блаженства и покоя.
За стеной баронесса, вероятно, тоже закрыла глаза. Это конечно же не был ее супруг. Но одежда была барона. Ей просто необходимо было узнать судьбу его…
Мы заночевали на постоялом дворе, — Ладу сон сморил еще за столом, — все вместе, в просторной горнице, у очага. Среди ночи меня разбудил протяжный, зловещий вой взывавшего к луне волка. Я открыл глаза и увидел корчмаря на коленях перед образом Богородицы, спрятанным в маленькой нише у очага.
Проснулась и Лада. Пока она спала, она была той же невинной, чистой девочкой, какую я увидел в пещере. Но водрузив на голову шлем, тотчас преобразилась: лицо ее стало суровым и враждебным. Она сказала:
— Волки.
Корчмарь простонал:
— Люди это. Оборотни.
Я вскочил на ноги и только тогда увидел, что Влада нет. Бросился вверх по лестнице.
И за первой же дверью, которую я открыл, увидел Влада. И баронессу.
Полуголая женщина сидела на коленях полуголого Влада. Природа щедро одарила ее округлыми бедрами и грудью, но в объятиях Влада она казалась хрупкой и нежной. Лицо Влада выражало одновременно и страсть, и тоску. Наверное, было не слишком трудно соблазнить такое дитя, как Влад. Я вздохнул и сказал:
— Владе, пойдем!
А женщине сказал:
— Убирайся.
Да, я принял ее за служанку. И не мудрено: на полу были разбросаны ее бедные одежды. Не скрою, я с интересом разглядывал эту полуобнаженную женщину.
Она вскочила с колен Влада и крикнула:
— Несчастный, как смеешь ты повелевать баронессе Д’Отервиль!
Я опустил свой меч острием в пол. Успокаивало лишь то, что я нашел Влада. А ей я сказал:
— Барон Д’Отервиль… Баронесса Д’Отервиль… Сплошные аристократы. Даже я барон.
Ее душило негодование. Она отвернулась, нимало не заботясь о том, что я могу увидеть кое-что, обыкновенно скрываемое от взглядов посторонних мужчин. Затем наклонилась над сундуком, достала плащ и набросила его на плечи. Всего лишь плащ. Один поворот головы — и я опустился на колено перед ней и выдохнул с раскаянием:
— Госпожа моя!..
Глаза и зубы ее ослепительно сверкали. Я продолжал:
— Простите великодушно, что не признал в вас даму, без … в платье служанки.
Она спросила меня:
— Кто вы?
Я сказал:
— Барон Анри де Вентадорн.
И тотчас прикусил язык. К счастью, Влад не понимал ни единого слова из нашего разговора и к тому же спешил надеть на себя доспехи барона.
В это мгновение дверь с шумом распахнулась и на пороге вырос Доминиканец. За спиной у него толпились человек десять, все с мечами наголо. Доминиканец кивнул, и двое его людей с двух сторон едва не пронзили Влада мечами. Быстрым движением баронесса обнаженной рукой отвела острия мечей.