По обеим сторонам моста возвышались две башни. На площадке правой башни стоял Влад, поддерживаемый двумя рослыми мужчинами и баронессой. Над головами их вились встревоженные голуби, а голуби в клетке Лады били крыльями. Ветер трепал флажки с изображением вепря на копьях стражей, которые будто стерегли нового барона, чтобы он не рванулся к нам. Из бойницы левой башни провожал нас взглядом бледный Доминиканец. На площадке этой башни развевались два лоскута — красный и черный. Монах внезапно заболел — баронесса сказала нам, что лицо его покрылось красными пятнами. Его заперли в нашу келью и все его вещи сожгли. Люди его разбежались. Баронесса говорила, что опасается, не чума ли это. Не ровен час могли и ее замок поджечь… Но внешне она не проявляла никакого беспокойства. Доминиканец недооценил ее.
Двое мужчин забивали крест накрест досками дверь башни Доминиканца. Удары молотов сыпались, как комья земли на гроб. Белое лицо монаха вжималось в решетку.
Я отвернулся. Первый хранитель Священной книги умер как раб, второй провожал ее бароном. Какую участь приготовила Книга Ладе и мне?
Спустя много лет я вернулся в замок Отервиль и нашел могилу Влада. В семейном склепе баронов Д’Отервилей высился огромный саркофаг из полированного серого гранита. Последний барон Д’Отервиль лежал, изваянный в мраморе, на крышке саркофага. В скрещенных на груди руках зеленел покрывшийся патиной медный свиток. Изображение Священной книги. Я не поверил, что под каменной глыбой лежит Влад. Почему-то был уверен, что баронесса отпустила его… Но к тому времени она уже была мертва и не могла сказать мне правду.
И все же я оставался возле саркофага, пока не стало смеркаться. Старик-священник вывел меня из склепа — негоже оставаться с мертвыми после захода солнца. Боже, с какой радостью я бы встретился с духом Влада.
Мы с Ладой спешили к Мертвому городу. К вечеру небо заволокло низкими тучами. Подул ветер и начался дождь. Молнии, одна за другой, не только освещали нам путь, но и слепили глаза. Неожиданно прямо перед собой я увидел черные островерхие тени, перерезавшие ярко освещенное небо. Мы подошли к Мертвому городу.
Я повернул коня к развалинам. Лада покорно следовала за мной — нет, не покорно — равнодушно.
Люди-волки исчезли. Собаки выли во мраке — они сидели под дождем на дороге, мы видели их при вспышках молний.
Вот и площадь, кострище с черным пеплом, кипевшим под струями дождя. Обрезанные веревки — на которых висели и я, и Лада — теперь качались на ветру, свисая с мраморных карнизов. Они были похожи на петли виселиц, ожидающих свои жертвы. Молнии продолжали освещать площадь, опустевшую, как сцена, покинутая трубадурами и жонглерами.
Первое, что я нашел, был щит, от которого отскочила злополучная стрела, ранившая Влада. В щите торчали три стрелы. Почему четвертая отскочила? Судьба. Нашел я и свою рогатину. Потом закрепил щит у себя над головой между двух камней, и дождь мерно загромыхал по железу. Я вынул из-за пазухи Священную книгу и снова спрятал ее в полой рогатине. Ее место было там — в железном укрытии, а не рядом с теплой и живой человеческой плотью.
Лада стояла под дождем, неподвижная и ко всему безучастная, как изваяние.
Мы снова двинулись в путь. Дороги земли этой были незнакомы мне, но я неотрывно следил за солнцем. Мы продвигались на запад осторожно и неспешно, избегая проторенных дорог и подолгу осматривали поля и долины с какого-нибудь возвышения, прежде чем отправиться напрямик дальше.
На третий день с вершины лесистого холма увидели мы, что внизу вьется бесконечная вереница детей. Над головами их висели в неподвижном воздухе знамена с крестами и хоругви с помятыми, запыленными и скорбными ликами святых.
Я сразу понял: то был крестовый поход детей.
Вереница их появлялась из-за холмов справа и терялась где-то далеко налево, в лесу. Холм, где стояли мы с Ладой, отвесно спускался в долину, так что мы могли видеть их очень близко. Это были шести-семилетние детишки и прыщавые юнцы лет эдак пятнадцати. Мальчики и девочки в холщовых рубахах или полуголые, все босые, с грязными ногами и бесцветными от пыли, свалявшимися волосами. Они шли медленно и обреченно, истощенные донельзя, в клубах пыли и зловоний, поднимавшихся до самой вершины холма. Пахло смертью и тленом. Казалось, все они находились во власти какого-то наваждения, одурманенные каким-то кошмаром. Словно и не были живыми людьми, а природным бедствием — потоком густой лавы или медленно ползущей лавиной. С десяток их, как муравьи, тащили на себе огромный крест и время от времени опускали его на ребро и словно протаскивали через невидимую узкую дверь.
Подумалось мне, что предо мной караван рабов-еретиков.
Затем послышался скрип телег, запряженных волами. На гниющей соломе лежали смертельно истощенные и больные дети. Видели мы также и мужчин, и женщин. Как за стадами оленей ходят стаи волков и шакалов, как за полчищами саранчи летят хищные птицы, точно так же за этими детьми шли двуногие хищники — торговцы, преступники, прелюбодеи. Нет, были тут и воистину несчастные матери и отцы, что сопровождали своих чад и, плача и стеная, увещевали их вернуться. Следовали за детьми и монахи в белых, черных и серых рясах — исповедовали, благословляли, проклинали. Истинных, крупных хищников тут не было. Они поджидали этих детей в южных портах, чтобы продать их, всех скопом, сарацинам.
С горечью и ужасом взирал я на все это.
Ведь это и была та армия, что удалось создать папе Иннокентию для борьбы с неверными. Он сам благословил этот поход новых рыцарей.
Четырежды отправлялись мы к Гробу Господню — мы, отцы этих детей. Благочестивые искали утешения, алчные жаждали сказочных сокровищ неверных. Бароны стремились к обладанию новыми землями и новыми рабами-крестьянами, крестьяне бежали от неволи и тягот, а преступники — от палача. И когда поток мужчин иссяк, тогда погнали в поход детей.
Я почувствовал, что сползаю с седла от смертельной усталости. Взглянул на Ладу. Она смотрела вниз, не веря глазам своим, как человек, что спит и видит. Подумалось мне: «Каким было бы лицо Доминиканца, увидь он это шествие? Может, сияло бы торжеством. А может, и он опустил бы голову…»
Я сказал Ладе:
— Этот поток нам не перейти. Придется ждать или ехать в обход. Шествие это бесконечно, как глупость человеческая.
В это время вереница всадников стала пробираться сквозь неплотные ряды детей. Наклоняясь с седел они что-то говорили монахам и устремлялись вперед, где, вероятно, находилась голова «змеи».
Заночевали мы в лесу, в неглубокой пещере — скорее даже, под скальным навесом. Утром я вдруг почуял запах дыма. Поднялся и услыхал далекий шум. Мимо пещеры пробежало стадо кабанов. Высоко в скалах тревожно заверещали птицы. Я сказал Ладе:
— Охота. Подожди меня тут.
Она села в своей постели из листвы и привычным движением убрала волосы. Выглядела Лада так, будто и не смыкала глаз.
Я пошел через лес. Шум усиливался. Он как бы надвигался на меня и слышался повсюду: и справа и слева. Обескураженный, я подумал, было, что вокруг тысячи гончих псов. Закрыл глаза, ослепленный своей догадкой. Дети. Монахи. Всадники. Добычей была Священная книга. Нужно было бежать, чтобы увести охотников от Лады.
И я побежал. Выбежал на широкую поляну. И увидел, как выходят они навстречу мне из леса — дети, дети, одни дети. Внезапно чей-то крик заставил меня взглянуть вверх. Взобравшийся на дерево парнишка лет десяти орал во все горло:
— Еретик! Еретик!
Я обернулся, и тогда преследователи набросились на меня. Какой-то ребенок бросился мне в ноги. Я упал. В мгновение ока на меня навалилась куча детских тел. Десятки рук пытались добраться мне до горла, рвали мои волосы, царапали лицо. Разорвали мою одежду. Я боролся отчаянно и очень неловко. Не мог ни вынуть меча из ножен, ни замахнуться рогатиной. Не мог я бить и убивать детей. Тут почувствовал я, что они вырывают рогатину из моих рук…
И внезапно остался один, распростертый на изрытой десятками ног земле. Какой-то юнец победоносно вскидывал мою рогатину к небу. Дети вопили:
— Проклятая Книга!
— Железный посох!
— Копье еретика!
— Дай сюда!
Никто не обращал на меня внимания. Как пенистая морская волна, дети отхлынули к лесу. Над головами их вспыхивали на солнце взлетавшие вверх шапки, торбы и палки, как над волнами взлетают брызги и пена.
Так просто, будто во сне, потерял я Священную книгу.
Потом — потом мы стояли перед сожженным домом альбигойцев, что приняли нас в ту страшную ночь. Альбигойцев, что сняли перед нами свои маски. Мне не хотелось вспоминать о той ночи. Теперь здесь светило солнце, развалины были омыты дождем. Кое-где уже пробивалась зеленая трава. Поистине, пепелище — благодатная почва для живого, для травы…
Наконец Лада проговорила:
— Идем. Мы стали их проклятьем.
И, будто услышав свой голос, сама удивилась, что может говорить. Ведь она все время молчала. Теперь вот спросила:
— Зачем умерли Ясен и Влад?
Я молчал. Она продолжила:
— Зачем ты пришел сюда? На что надеешься?
Я сказал ей:
— На мертвых.
Где-то тут неподалеку должны были захоронить жертв той адской ночи. И кто-то ведь должен был приходить на их могилы.
Я оказался прав. Мне удалось найти альбигойское кладбище — скрытое в чащобе, подальше от глаз Святой церкви. Крестов, само собой, не было — только огромные камни. Саркофаги, лежавшие прямо на поросшей травою земле. Новые жертвы были захоронены рядом с ними — обтесывать новые памятники было некому.
Мы пришли туда в полдень и стояли в молчании перед этими камнями. Внезапно и я окаменел, мне словно явился призрак.
Поваленный наземь, лежал гранитный памятник, на повернутой к нам стороне его еще чернела земля. В камне была выдолблена фигура человека, одного роста со мной, правая рука с растопыренными пальцами поднята над головой. И там — между рукой и лицом его ослепительно сверкал золотой диск. То было солнце. На камень сел голубь и окунул свой клюв в его золото. Он пил воду — мастер-ваятель выдолбил в камне углубление для солнечного диска, и дожди наполнили его чистой, прозрачной водой.