— В земле болгарской, где источник Учения, Старец, пастырь всех богомилов сказал мне…
Низкий человек, я не посмел сказать им «нашего» Учения, ни «вашего» Учения. Боялся. И продолжал:
— Жизнь каждого из нас подобна течению реки, куда входим мы сначала по щиколотку, затем по колено, по пояс… И выгребаем со дна песок и тину и просеиваем чрез сито душ своих — как люди, ищущие золото. Золотые песчинки, что остаются в сите, это лучи души Господа нашего, посланные осветить наши темные души. Когда Господь призовет вас, вы пойдете к нему, неся в ладонях весь тот свет, что сумели собрать.
И еще сказал я им:
— Такова участь людская. Тех, кто пошли по пути добра, собранный ими свет вознесет к небесам. Тех же, кто избрали иной путь и предпочли собирать камни в душу свою, эти камни утянут в преисподнюю… Вознесем же хвалу Тому, кто родится, ибо Бог послал Его указать нам светлый путь…
Я говорил от всего сердца — в Спасителя верили и католики, и богомилы. И заключил словами: «Когда вы уйдете, свет вознесет вас…»
Правда, я хотел, было, сказать: «Мы уйдем, нас вознесет…» Но не посмел. Я не был одним из них. И потому замолчал.
Тогда из темноты послышался старческий женский голос:
— Почему же Господь Бог, совершенный и мудрый, создал этот мир полным злобы и заблуждений?
И другой женский голос спросил:
— Отчего зло появилось в мире?
И третий голос, на сей раз мужской, сказал:
— Зачем нужно было Богу сотворять нас из света и тьмы, из добра и зла? Отчего не создал он всех добрыми?
Я молчал. Но другие голоса отозвались нестройным хором, и начался спор. Люди не кричали, не бранились, не перебивали друг друга, но вопросов у них было больше, чем ответов. Они говорили: «Бог не создавал зла. Это дело рук Дьявола», «И добро и зло в Боге», «Только Бог вечен», «И зло тоже вечно».
Я стоял в световом круге посреди океана мрака. Слушал тревожные вопросы и возгласы этих заблудших душ, осознавал всю нелепость и безысходность нашего плутания в этом океане. И не видел ни берегов, ни неба. Вспомнил вдруг, как стояли мы в том, нерукотворном храме — пещере, залитой неземным сиянием. Вспомнил свет, рожденный в хрустальных льдах. Вот оно, человеческое бытие наше — трепетанье в тесном круге полутьмы, тогда как рядом — бескрайняя ширь, полная невидимого нашим глазам света. Да, и вправду тело человека — это темница его души. С ужасом ощутил я страстное желание смерти и признался себе, что оно всегда жило во мне …
Я был еще ребенком, когда умерла моя младшая сестричка. Наклонился я тогда над окаменевшим ее личиком, и глаза мои наполнились слезами. Веки ее не сомкнулись плотно, глаза были полуприкрыты. Под черными ресницами белела полоска света. То были не глаза, а бездна, подернутая молочно-белым туманом. Мне захотелось броситься в нее. Я вдруг почувствовал, что и я мертв. Ощутил эту бездну, что существовала до моего рождения, и другую, что будет после моей смерти. И внезапно увидел в этой бездне искру — краткое пребывание мое на земле. Сестры моей уже не было здесь. Не станет и меня… И долгие-предолгие дни и ночи, куда бы я ни посмотрел, я повсюду видел только смерть.
Я верую в Бога. Каждое утро и каждый вечер молюсь. И перед сражением молюсь, и когда переправляюсь через реку. Верую и чувствую — за всем видимым есть нечто невидимое и могущественное. Я называю его Богом. Но иногда, совсем неожиданно, меня объемлет тьма, и я явственно начинаю ощущать холод и бесконечность бездны. Меня не будет. Все бессмысленно. Все.
Эти приступы отчаяния вызвали во мне презрение к собственной жизни и к жизни других людей. Сделали меня убийцей.
И теперь, средь хора голосов, вопрошавших во мраке, жаждавших ответа на вечные вопросы, на которые ответа нет, я вновь испытал желание умереть, исчезнуть. Если после смерти ничего нет, не все ли равно, когда я умру?! Если же есть другая жизнь, почему бы мне не узнать ее уже сейчас?
Тогда ощутил я, что сжимаю обеими руками свою рогатину. И увидел бледный свет, который становился все ярче и ярче под моими пальцами, покуда они не стали прозрачными. Я оцепенел от страха. Попытался отпустить посох — и не мог. Пальцы онемели и словно примерзли к нему — они отказались подчиняться.
На одно лишь мгновение я взбунтовался. На одно лишь мгновение стал только Анри, думал, как Анри, вспоминал, как Анри. На одно лишь мгновение забыл о Бояне и о Священной книге, и она показала мне, что я — в ее власти…
Я должен был передать Книгу альбигойцам и избыть в себе Бояна.
ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ
Осталось два дня.
Я покинул деревню еретиков. Начал спускаться с горы зимой, равнины достиг уже весной. Первую ночь я снова спал один.
Той ночью снился мне сон. Думаю, если б не слыхал я рассказа о пастушке, который со своим невидимым войском снял вражескую осаду у Тырново, я бы этого сна не увидел.
Лечу я над окровавленными и окутанными дымом стенами Тулузы. Только вот Тулузой ли была та крепость?.. Высоко лечу, вижу и город, и рыцарей с белыми крестами вокруг него, и венок гор вокруг осажденных и осаждающих. Пока Священная книга совершала свой долгий путь, люди продолжали истреблять друг друга.
Захожу в какую-то подземную залу, похожую на пещеру. Возле стола со свечой сидят только три альбигойских старейшины и епископ из монастыря Святого Мартина. В стене оконце, через него чьи-то невидимые руки бросают монеты в шлем. Монеты звенят — так звенел колокольчик Лады. Рука за рукой, монета за монетой. Одна жизнь за другой. Живые защитники бросают свой знак жизни в шлем, мертвые унесли его в могилу. Комендант Пьер Роже приносит полупустой шлем епископу и говорит ему:
— В шлеме на двести монет меньше, чем было. Дай оружие Совершенным.
Епископ отвечает:
— Нет, Пьер Роже.
Пьер Роже говорит ему:
— Тогда… надежды нет.
Входит трубадур. Это Пэйр. Но Пэйр мертв! Если это не Пэйр, то его близнец. Он несет в руках голубя. Епископ снимает записку с голубиной шеи, читает ее и, когда встает, чуть не падает. Двое старейшин успевают его подхватить. Епископ опускается на колени, другие следуют его примеру, при этом не отрывают от него взгляда. Он успевает прошептать:
— Священная книга приближается к нашей крепости.
Я лечу над стенами этой крепости. Толпы альбигойцев, взобравшиеся на стены, размахивают факелами и поют:
Восстал Прованс,
хотя изнемогаем мы
от страха пред неведомым…
Венок костров окружает крепость — там ждут их крестоносцы.
Внезапно темные горы вокруг заливает сияние — словно встает заря. Вся гора пылает. Священная книга вновь разжигает пламя восстания.
По темным склонам гор устремляются вниз потоки и вереницы факелов, они словно прочерчивают невидимые тропы — как вены на теле великана. Потоки сливаются в огненную реку. Я не вижу лиц, их черты размывает дым. Но я слышу голоса:
— Священная книга здесь!
— Святой апостол Иоанн с нами!
— Вооружайтесь!
— Жгите дома свои — Господь возведет для нас новые в небесах!
— Священная книга ведет нас!
А в стане крестоносцев — невообразимая суматоха. В неверном свете костров видно, как рыцари вскакивают в седло, успевая всунуть лишь одну ногу в стремя, и кони тащат их за собой. Цокот копыт затихает, уносясь в ночь. Воины режут веревки шатров. Поджигают камнеметы и тараны.
И тогда — тогда раздается голос Лады. Она читает Священную книгу, как в ту ночь в Мертвом городе.
Она говорит:
— Тогда Сатана выйдет на свободу из темницы своей и начнет войну с праведниками. И праведники станут взывать к Господу. И Господь повелит Архангелу трубить, и трубный глас Архангела станет слышен повсюду — от небес до преисподней…
По невидимым тропам пробираются люди. Кресты белеют на их спинах. Поначалу их двое-трое, потом десятки и сотни. Они идут, затем начинают бежать. Голос Лады настигает их:
— А на неправедных изольется гнев Господень. И охватит их скорбь и беспокойство. И если бы человек, кому от роду тридцать лет, поднял камень и бросил его вниз, камень тот упал бы на дно лишь через три года — такова глубина огненного озера, где станут обитать грешники. Тогда Сатану схватят, как и всех его воинов, и будут они брошены в огненное озеро…
Лада умолкает. Медленно наступает рассвет. Я лечу над станом крестоносцев — он подобен морскому дну после отлива. Морскому дну с сотнями затонувших кораблей. И волны, откатываясь, обнажают их останки.
Вижу, как через разоренный стихиями стан идет высокий, статный юноша. Я спускаюсь на землю, иду ему навстречу. Это Ясен. Он идет ко мне, прижимая к груди ларец с Книгой. Теперь я вижу, что море не отступило совсем от израненной земли. Ясен идет по воде, как в ту ночь. Он останавливается и я говорю ему:
— Ясене, то не настоящая Священная книга. Настоящая у меня.
Он улыбается.
И я просыпаюсь.
Никто не встретил Священную книгу. Глубокой ночью дошел я до деревни в подножии замка Брансел. В саму деревню заходить я не стал, а нашел в темноте заброшенный сеновал и зарылся в старое, слежавшееся сено. Разбудило меня холодное солнце, светившее сквозь дыры полуобвалившейся кровли.
Я вышел из сарая. Деревня лежала внизу, у моих ног, замок высился надо мною — черный на черной скале. Огню не удалось спалить камень, он лишь покрыл его черной, как деготь, сажей. Пошли бы дожди, замок стал бы белым, как скелет. Руины его причудливо рисовались на фоне синего неба. Над ними летали птицы. То были не голуби, вороны. А в деревне и над деревней даже птиц не было.
Я поднял голову вверх и увидел, что балка над дверью в сарай унизана гвоздями. Кованные железные шипы проходили сквозь балку и торчали снизу, острые и черные, как когти. Меня передернуло — я вдруг подумал, что те гвозди, какими был прикован к кресту Иисус, возможно, тоже проходили насквозь. И острия их торчали с другой стороны перекладины. На том же кресте, с той, д