Странствие по таборам и монастырям — страница 29 из 89

Этот господин по имени Ульрих Таппертройм осуществил в Штатах свою то ли швейцарскую, то ли американскую мечту, то есть сделался богат. Но как ни высоки нью-йоркские небоскребы, а швейцарские Альпы повыше них будут, и любовь к ним не растаяла в сердце удачника. Он подумал о своих соотечественниках, желающих пойти по его следам: для них он и построил этот дом в качестве своего рода странноприимного приюта для швейцарских переселенцев в Америку.

Предполагалось, что швейцарец без средств, приехав в Штаты, может пожить в этом доме, пока не встанет на ноги. Сейчас этот особняк принадлежит Швейцарскому институту, и он так и стоит, ожидая всеми своими благоустроенными комнатами швейцарских странников, но почти всегда все эти комнаты остаются безлюдны, хотя в них поддерживаются идеальные чистота и порядок.

Швейцарцы в наше время – люди состоятельные и самостоятельные, и если кому из них и вздумается переехать в Нью-Йорк, то вряд ли этому отпрыску Гельвеции понадобится квартирка в унылом и задумчивом дворце, родившемся из благородного порыва Ульриха Таппертройма. Да и не все знают про это место, если не считать нью-йоркских обожателей альпийского горлового пения: эти бывают здесь часто, потому что в небольшом концертном зальчике, составляющем ground floor здания, регулярно проходят концерты вокальных коллективов, состоящих из краснощеких уроженцев самых высокогорных кантонов. Дом этот носит имя «Юнгфрау» в честь великолепной горы, на чьих льдистых склонах лорд Байрон и Карл Маркс в разное время жили в одном и том же бревенчатом домике. Этот домик и сейчас там, он до сих пор принимает гостей (заиндевевших лыжников) и угощает их морковным тортом и горячей водкой. Столь же радушен и чист душой и дом «Юнгфрау» в Нью-Йорке, но мало кто пользуется его готическим радушием.

Ванна и Джим вели непоседливый образ жизни. В основном обитали в Париже, будучи, однако, швейцарскими поданными, словно тот зловещий герой мистера Достоевского, который повесился на чердаке одного из его романов. В период с мая 2007 года и до самого наступления 2009 года они жили в Нью-Йорке, занимая втроем со своим сыном Тедди достаточно комфортные и почти бесплатные апартаменты из четырех комнат на четвертом этаже дома «Юнгфрау».

Все эти полтора года никто не пользовался другими комнатами этого особняка, никому почти не нужного, несмотря на то что он был по-своему прекрасен и располагался прямо в лакомом сердце «Большого яблока» – впрочем, у яблок нет сердец, они бессердечны, и даже черви, их грызущие, в некотором смысле сердечнее их самих.

Такими романтическими сердечными червями и воображали себя Джим и Ванна, они были общительны, полны горячими и холодными планами и жадно вгрызались в плотную плоть Нью-Йорка. Впрочем, они оставались все же не совсем одни в доме «Юнгфрау» – в подвальных помещениях особняка уже много лет жил одинокий и крайне нелюдимый швейцарец. За полтора года они встретили его лишь трижды, и он каждый раз тенью проскальзывал мимо них, вытаращенный, всклоченный, с шепотом Grüsslach на пересохших губах. Они и вовсе не ведали бы о его существовании, если бы Макс фон Аар не играл на скрипке, но он играл в своем подвале, словно дикий Шерлок Холмс, возненавидевший расследование преступлений. Он наполнял старый дом прекрасными, плачущими, страдающими звуками. Поэтому остроумный Джимми называл особняк «замок с призраками» или же «дом с привидениями», а мечтательная Ванна любила декламировать вслух своим глубоким, нежным, слегка сонным голосом царскосельское стихотворение Ахматовой:

В том доме было очень страшно жить,

И ни камина свет патриархальный,

Ни колыбелька моего ребенка,

Ни то, что оба молоды мы были

И замыслов исполнены,

Не уменьшало это чувство страха…

Теперь ты там, где знают все, скажи:

Что в этом доме жило, кроме нас?

Она лежала в продолговатой ванне из матового стекла, вытянув в зеленой теплой воде свое светлое длинное тело, сжимая длинными бледными пальцами белоснежный томик Ахматовой, а Джимми нередко сновал вокруг с камерой, снимая красивую и голую сестру.

Задумавшись, Ванна могла уронить книгу в ванну, отчего та становилась еще приятнее, а стихи звучали, как письмо, найденное в бутылке. Волосы Ванны стекали в воду, и она воображала себя Офелией среди плывущих цветов и осоки. Ее голос, загипнотизированный собственным звучанием, повторял: «Теперь ты там, где знают все…» А иногда, словно оговорившись, она произносила: «Теперь здесь тот, кто знает все…» Эта оговорка зажигала отчего-то счастливую улыбку на ее лице, и Ванна смеялась.

Ванна и Джимми были так сильно влюблены друг в друга, и это интенсивное состояние не покидало их уже так много лет, что в конечном счете их сознание оказалось несколько изможденным и как бы блаженно истерзанным непрекращающимся трипом любви, – из-за этой поглощенности друг другом они никак не могли сфокусировать внимание на своем ребенке, хотя редко с ним расставались. Они смотрели сквозь пальцы на странности малыша, но в какой-то момент им показалось, что их пальцы, сквозь которые они взирали на сына, превращаются в сияющие когти меднокрылых инопланетян. Все же, как они ни оттягивали эту минуту, но им пришлось осознать, что Тедди – это пиздец, выражаясь по-русски. Осознав это, они дико и необузданно обрадовались и даже ушли на неделю в пьяный загул, но затем взяли себя в руки.

Совецкие слыли людьми светскими, они не были бы собой, если б не подумали сразу же о своих друзьях.

Вообще-то характером они отличались скрытным, но только не в отношениях с близкими друзьями. Им страстно хотелось поделиться с приятельским кругом своим наивным открытием, что их сын представляет собой странный океан неизведанных чудес и возможностей. Однако до поры до времени это их страстное желание наталкивалось на непроницаемый отказ подростка демонстрировать кому-либо свои способности. Только после того, как Тедди исполнилось одиннадцать, родителям удалось уговорить его на «скромный вечер, потрясающий взрослые души». Тедди согласился на этот вечер взамен на одно обещание, данное ему родителями. Об этом обещании мы расскажем позже.

Старый следователь Курский безмерно обрадовался бы, узнай он о том, что на этом вечере присутствовали не только Чепмены, но и Кирилл Прыгунин. Но Курский пока что не подозревал о том, что жертвы харьковского и лондонского убийств знали друг друга. Прыгунина привел Мельхиор Платов, Чепменов – Морис Сэгам. И Чепмены, и Прыгунин фигурировали в качестве селебрити – в целом Совецкие неровно дышали к знаменитостям и водили дружбу и с гораздо более звездными личностями, но в тот вечер звезды поднимались из земли. Кроме Чепменов и Прыгунина явились «свои», то есть люди одной компании, с которой Ванна и Джим близко сошлись в тот период.

Как описать эту компанию? Случаются дружеские кружки, которые не так-то просто поддаются описанию. С одной стороны, эта компания чем-то напоминала банду золотой молодежи – казалось, что их свела вместе склонность к прожиганию жизни, развлечениям, буйным выходкам, а также безудержному пьянству и оголтелому употреблению наркотиков. Однако эти ребята не все были молоды – затесался в компанию и шестидесятилетний. А также, поскольку бо́льшая часть были американцы и люди, имеющие отношение к деньгам, причем почти все – авантюрного склада, соответственно, под завесой веселого прожигания жизни они постоянно мутили какие-то дела, иногда даже сообща и порознь удавались серьезные мероприятия, приносящие немалый доход, но бывали и сверкающие провалы – впрочем, участники этой компании нередко обнаруживали себя в таком цветущем состоянии духа, что не могли отличить провалы от удач.

А поскольку приключенческие порывы некоторых членов кружка не всегда умещались в рамки закона, чрезмерное цветение духа нередко забрасывало компанию в опасные ситуации. Но почти все они были молодые, борзые, хваткие, веселые, хищные, скучающие – и ловко выворачивались из самых стремных ловушек жизни. Брат и сестра Совецкие страдали наивностью – вливаясь в эту компанию, они не отдавали себе отчета в том, насколько эти разбитные люди опасны.

Душой и героем этой компании, безусловно, был Морис Сэгам – красавчик, хулиган, знаток антиквариата, забавник, заводила, в тинейджерстве торчок-терминатор, выросший в чрезвычайно холеного и изворотливого денди-психопата. Этот человек умел придать жизни своих приятелей феерический flavour сумасшедшего луна-парка. За это его и любили.

Но, скромно держась в тени фонтанирующего Сэгама, существовал в этой компании ее подлинный хозяин – шестидесятилетний Эснер. Он мастерски играл роль простодушного, богатого и стареющего спортсмена, щедро приятельствующего с лихой молодежью. Но на самом деле в этом мускулистом седовласом и ясноглазом яхтсмене и ныряльщике, в гостеприимном хозяине тусовочного ранчо в Калифорнии – во всех дружелюбных ипостасях Эснера скрывался хитрый, отважный и опытный авантюрист-манипулятор. Точнее, он полагал себя таковым, но был ли он таковым на самом деле?

В этой тусовочке почти каждый мнил себя смелым авантюристом-манипулятором, но проблема состояла, пожалуй, в том, что в своем праздничном отношении к жизни эти ребята не отнеслись с достаточной серьезностью к тому факту, что некоторые веселящие и сильнодействующие вещества действительно воздействуют сильно. Короче, все они в какой-то момент слегка сошли с ума по химическим причинам, поэтому, по сути, их уже никто не мог считать авантюристами, ведь настоящий авантюрист и пройдоха должен пребывать в ясном уме. А наши резвящиеся игруны даже не заметили собственного превращения и продолжали резвиться, хотя их авантюры и шалости постепенно приобретали все более отъехавший характер.

Группа злых, игривых и практичных хулиганчиков вдруг взяла да и увязла в потоках верескового меда, струящегося из царства фей.

Поскольку компания была по преимуществу мужской, она постоянно обрастала девушками – случались среди них восхитительные модели с ломкой походкой, случались проститутки и шарлатанки, актрисы и йогини, бизнес-леди и эмо-эльфы, воровки и левые экстремистки – но всех уносил ветер, однако была одна красавица, ставшая неотъемлемым человеком этой компании, – Мардж Блум, прекрасная и отчасти непостижимая Мардж Блум, которая, словно стрелка по циферблату, переходила от одного участника компании к другому, сохраняя ко всем ним внешнюю холодность и безразличие.