Фотографии Уорхола чаще попадались на глаза присутствующим, чем фотографии Освальда: единственная фотография, которая запомнилась всем, – это та, где Освальду стреляет в живот Джек Руби на пороге полицейского участка. На этом историческом снимке лицо Освальда искажено страданием, и его трудно узнать. И все же сходство человека в кресле с Ли Харви Освальдом показалось всем гостям отчего-то более несомненным и тревожным, чем в случае с Уорхолом. Однако оцепенение не схлынуло, и опять никто не откликнулся на призыв Тедди адресовать мистеру Освальду какие-либо вопросы. Как ни странно, ни у кого не нашлось вопросов к мистеру Освальду. Никто даже не спросил: правда ли, что вы убили президента Кеннеди, мистер Освальд? Никто не вспомнил о Кеннеди. Все сидели, завороженно созерцая двух пришельцев, спокойно коченеющих в своих белых креслах.
Вместо ответов и вопросов блики на стеклах очков Уорхола и отблески на латах Освальда медленно и оторопело вливались в их сознание. Напряжение как-то нарастало и ничем не разрешалось. Становилось страшно от невозможности что-либо сказать или сделать. И тут коронный миг трепетных фильмов настал, полоснув всех по нервам холодной и огненной бритвой: старые высокие белые двери комнаты вдруг резко распахнулись. Макс фон Аар стоял на пороге с всклокоченным рыже-седым костром волос над запрокинутой головой. Его косматая борода торчала наподобие окровавленного топорика (она была красноволосой), а глаза, вылупленные, дикие и бледные, сияли, как две подвальные луны. Швейцарец был закутан в плед, несмотря на лето, в одной руке он держал скрипку, в другой – смычок. И только сейчас все осознали, что дом полнился скорбными скрипичными звуками, которые резко оборвались в миг появления Уорхола.
– Das sind Schatten der Schatten! – произнесли сухие губы человека, который по каким-то причинам решил жить в подвале.
Только после того, как прозвучали эти слова, Мардж разразилась визгом.
Живой человек, восставший не из гроба, а всего лишь из подвала, напугал всех больше, чем призраки двух знаменитостей. Когда взгляды гостей отвлеклись от экстатического лица Макса, белые кресла были пусты. Призраки (или псевдопризраки) исчезли.
Вечер затем еще слегка продлился, но уж совсем бестолково. Мы уже упоминали наивность Совецких. В еще большей степени они отличались смесью глубокомыслия и легкомыслия: глубокомысленны бывали их речи, но поступки всегда сверкали поразительным легкомыслием. Безусловно, этот вечер стал самым легкомысленным поступком в истории их легкомысленных деяний. Последствия вечера оказались странны: у Сэгама начались непонятные припадки перед рассветами, Чепмены и Прыгунин, как люди творческие, были впечатлены и даже воодушевлены, Мардж Блум резко оборвала общение со всей этой компанией, Платов незамедлительно уехал в Париж и также оборвал все контакты с компанией. Остальные какое-то время продолжали общаться.
Хуже всех отреагировал Уорл Таппертройм: он уже не вылезал из депрессий, злоупотреблял наркотиками и алкоголем и через несколько месяцев застрелился на ранчо Эснера, сразу после Валентинова дня, оставив записку, в которой заявил, что жизнь оказалась омерзительным спектаклем, в котором для него не нашлось даже самой омерзительной роли. По другой версии, его пристрелил Сэгам.
Через месяц после этого самоубийства или убийства близ того ранчо кто-то стрелял в Джимми Совецкого в темноте, но только выбил сигарету изо рта. После этого происшествия даже такие легкомысленные люди, как Совецкие, поняли, что пора делать ноги, – и тоже вернулись в Париж вместе со своим удивительным сыном. Франковский и Кэчуотер демонстрировали злой скепсис в отношении вечеринки у Совецких. Они часто говорили друзьям, что Джимми никак не может удовлетворить свою страсть к дешевым театральным постановкам, но на этот раз спектакль вышел особенно тупым, а два актера, нанятые на роль призраков, во-первых, не блистали сходством со своими историческими прототипами, а во-вторых, оказались не способны к каким-либо запоминающимся проявлениям. Тачев, Дален, Эснер и Сэгам воздерживались от комментариев.
Но имелся один человек, на которого вечер у Совецких оказал поразительное и положительное воздействие. Этим человеком был Эрик Дален – после 10 сентября 2008 года он расцвел, словно роскошный парковый куст. Все, кто встречал его на тусовках, видели, что он наполнен какой-то розовой и простодушной силой, глаза его постоянно лучились радостью. У всех его знакомых возникло ощущение, что в душе этого человека внезапно распахнулась золотая дверца, и для него начался долгий, личный, таинственный праздник.
А что же наш приятель Мельхиор Платов? Как на него повлияла вечеринка в Нью-Йорке? Надо признать, в целом она повлияла на него неплохо. Правда, он некоторое время печалился по поводу своего расставания с Мардж, но, кроме этих естественных эмоций, никакие депрессии, припадки или галлюцинации его не посещали. Он оставался оживленным, бодрым, разговорчивым, в меру модным, в меру деловитым. Он даже испытывал некоторый прилив сил, впервые за несколько лет отказался от прожигания жизни и с увлечением отдавался своей профессиональной деятельности, а он был адвокатом, специализировавшимся на вопросах, касающихся очень крупных денежных состояний, вокруг которых, разумеется, то и дело вспыхивают непростые споры. О вечеринке в Нью-Йорке он никому не рассказывал, но, видимо, она так же поразила его, как и прочих. Во всяком случае после возвращения во Францию он собрал в своей парижской квартире на улице Жана Гужона коллекцию статуэток, изображающих статую Свободы. Среди статуэток попадалось немало светильников. При этом друзья Платова обратили внимание на то, что он последовательно уклоняется от поездок в Штаты. Даже если этого требовали интересы работы, он посылал туда кого-нибудь другого. Мельхиор обитал во Франции, но он был русский, а русский человек не любит жить без русских и советских песен. После вечеринки в Нью-Йорке Мельхиор особенно полюбил одну советскую песню шестидесятых годов. Собственно, песня возникла в 1964 году, и в этой песне, исполняемой прочувствованным и человечным голосом Марка Бернеса, выражалась советская реакция на трагическую гибель президента Кеннеди:
Колокола в Америке рыдали
И птицы замедляли свой полет,
А статуя Свободы, вся седая,
Печально по Америке бредет.
Она бредет средь сумрака ночного,
Покинув свой постылый постамент,
И спрашивает горько и сурово:
Американцы, где ваш президент?
Ответьте, величавые секвойи,
Ответьте, небоскребов этажи:
Как ты могла, Америка, такое?
Как ты могла, Америка, скажи?!
Опять на пикники спешат машины,
Опять Бродвей огнями разодет,
Но вы ответьте прямо, как мужчины:
Американцы, где ваш президент?
Ты подними свой факел к небосводу,
Заговори, как женщина и мать,
Простреленная статуя Свободы,
И прокляни свободу убивать!
Американцы, что же с вами будет?
Задумайтесь хотя бы на момент!
Пусть ваша совесть вас ночами будит:
Американцы, где ваш президент?
Эта песня – один из советских шедевров, да и голос Марка Бернеса превосходен. Он включает в себя весь спектр советских сакральных интонаций: от пронзительной нежности до праведного гнева, от иудейского жара до карельского холода, от византийской уклончивости до варяжской прямоты. Массы американцев, которых Россия заподозрила в грехе цареубийства (что и не странно: Россия сама многократно совершала этот грех), уличаются в неумении скорбеть. Россия должна обучить американцев священной науке скорби, причем голос России обращается только к мужчинам-янки (ответьте прямо, как мужчины): они – Эдипы, они убили своего избранного царя-отца, чтобы овладеть телом матери – Свободы.
Но голос России, чьи вибрации подкреплены ядерным арсеналом, способен пробудить материнское сердце в каменной груди Свободы.
Платов слушал любимую песню дома, отдыхая после работы, глядя на десяток фигурок, изображающих статую Свободы. Некоторые из фигурок казались седыми, потому что были осыпаны клейкой серебряной пылью. Платов представлял себе, как седая Свобода бредет по ночному Нью-Йорку, заглядывая в стрельчатые окна своими каменными глазами.
Слушал он эту песню также в наушниках, слушал в самолетах и автомобилях: он постоянно курсировал между Францией, Россией и Швейцарией, поскольку на него свалилась одна сложная, но увлекательная и даже авантюрная работенка. Адвокатская контора в Женеве, на которую работал Платов, попросила заняться разбором дел, связанных с наследием трех крупных российских олигархов. Все трое в разное время потеряли контроль над своими делами, а затем и вовсе исчезли при таинственных обстоятельствах. От каждого остался клубок проблем и финансовых тяжб. Один их них слыл страстным обожателем писателя Набокова, за это и получил прозвище Набок. На симпозиум в Ницце, посвященный европейской литературе, Мельхиор приехал с единственной целью – встретиться с одним специалистом по Набокову, с которым исчезнувший олигарх состоял в переписке. Платов надеялся разузнать у этого человека кое-какие детали относительно личности исчезнувшего богача.
С набоковедом он поговорил, а потом еще и познакомился с тремя очаровательными девушками… Но три прекрасные девушки – это одно, а три олигарха – это совсем другое.
Глава двадцатаяДальнейшие приключения желтого чемоданчика
Цыганский Царь присутствовал при церемонии выборов Президента Радости. К его немалому удивлению, президентом стал тот самый блаженный старичок, который служил человеком-амулетом в компании диджея Коммуниста. За недели, проведенные в Республике Радости, Цыганский Царь видел этого старичка нечасто. Случалось, Це-Це поглощал пищу за щедрым столом Коммуниста, где порой неброско присутствовал и старичок.