Республика Радости существовала более пятнадцати лет, и каждое лето избирался новый президент. В предшествующие годы люди с желтыми чемоданчиками вряд ли сделали бы такой выбор, но данное лето отличалось тайным и катастрофическим сумасшествием, которое подспудно пропитало соленый воздух Радости. Все организмы на каком-то уровне паниковали от небывалой жары, поэтому выбрали леденящую принцессу и заснеженного кандидата.
И вот наступила последняя в этом году ночь существования Республики – ночь грандиозного праздника перед прощанием. Ночь, когда такие слова, как «минимал техно», «дабстеп», «итало-диско», «ай-ди-эм», «прогрессив хаус», «синтипоп», «электроклэш», «индастриал», «нойз», «нью-рейв», «хип-хоп», «этнотранс», «драм-н-бэйс», «арктик эмбиент», «амнезия-рок», «гранж», «лаундж», «панк-рок», «готик-метал», а также такие слова, как «звезды», «спагетти», «песок», «поцелуй», «кукуруза», «сигарета», «кроссовки», «коктейль», «прыжок», «прибой», «привет», «всплеск», «вспышка», «стон», «клип», «трип», «тупость», «восторг», «презик», «мобила дебила», «миропомазание», «супертрип», «смех», «счастье», «страх», «воцарение», «Карелия», «Кесвик», «фотомяч», «грув», «драйв», «диффузия», «Катманду», «супернебо», «лайтбокс», «винтаж», «суперсчастье», «кипяток», «скипетр», «скипидар», «Скуби-Ду» – в общем, все эти слова, да и вообще все слова стали прозвищами одного единственного невидимого, но могущественного бога по имени Звук.
В эту ночь новоизбранному Президенту Радости предстояло подняться над рейвом на воздушном шаре, чтобы сверху приветствовать своих подданных. В ожидании этого торжественного мига Це-Це и его подруга-эльф, взявшись за руки, брели по железной конструкции, напоминающей длинный железнодорожный мост, протянувшийся параллельно линии прибоя, – по этому мосту можно было бродить, глядя вниз сквозь его решетчато-ячеистую сквозную структуру на танцующих под мостом, на бары, на Черное море в легком туманце, на лучи и на железно-светящиеся скульптуры: одна из них изображала огромного комара-робота, вонзившего глубоко в песчаную землю свое стеклянистое прозрачное жало, где вместо крови пульсировал красный свет. Жало напоминало шприц: комар словно бы делал инъекцию пляжу, вводя в него дозу кровавого света. Легкокрылая подруга Це-Це сохранила светящийся браслет на запястье, кроме того, на ней появились кое-какие необременительные элементы одежды, а также яркий и довольно вместительный рюкзачок за спиной.
Они пребывали в рассеянно-возвышенном состоянии, хотя уже некоторое время напряженно искали тубзик, который девушка-эльф желала посетить. Тубзики здесь обладали обликом космических ракет, к которым подбирались железные лесенки, но каждая ракета собрала вокруг себя уже некоторую очередь стремящихся стать космонавтами, и, к тому же, эти туалеты в ракетах сделаны были явно не без ошибок, поэтому изнутри ракеты наполнялись вонью. Они прибились к компании, где каждый ожидал своей очереди, надеясь поскорее добраться до вонючего космоса. Компания прикалывалась над вонью, свиристела, чирикала и хлопала крыльями – эти пестро одетые ребята и девчата изображали птиц. Один долговязый и остроносый мальчуган расхаживал походкой аиста, одна девочка куковала, словно лесная кукушенька, другие изображали перепелок, павлинов, куликов, глухарей, сов, попугаев. Но их птичий гомон поглощался грохотом музыки. Сквозь этот гром жалобно пробивалась тоненькая мелодия рингтона – это звонил мобильник в рюкзаке девочки-эльфа. Она извлекла его – светился и дрожал, как и все здесь.
– Oh you… Hi, we are at the farm for exotic birds right now... – выкрикивала девочка-эльф в телефон, пытаясь перекричать шквал музыки. Но тут же связь прервалась, и девушка отчего-то бросила мобильник вниз с железной лестницы – он упал в песок и еще пытался мерцать и верещать, пока на него не наступила чья-то босая нога.
Девушка наконец скрылась в ракете, где уже навоняла стая птиц, и через минуту вышла оттуда, чтобы жадно вдохнуть открытый воздух, наполненный запахами йода, соли и сладковатого дискотечного дыма. Казалось, она на грани обморока, но Це-Це смотрел на свою подругу вытаращенными и изумленными глазами: она поменяла одежду. Теперь на ней было нечто длинное и мешковатое – видимо, она извлекла это одеяние из рюкзачка. Це-Це не сразу осознал, что это за одежда, и только затем понял: грубая бурая ряса францисканского ордена, подпоясанная корабельным канатом. Юная монахиня со светящимся браслетом на руке вышла из вонючей ракеты слегка заплетающейся походкой – у нее закружилась голова от смрада, а Цыганский Царь только теперь признал в своей эльфийской подруге ту загадочную францисканку, которую пытался защитить на съемках в Харькове.
Даже не удивительно, что он не узнал ее: одеяние францисканки как будто превращало ее в другого человека.
Загадочность, естественным образом присущая эльфийке (беспечной и уверенной в себе лучнице из лесов Эльсинора), сменилась загадочностью юродивой: она приблизила к лицу Цыганского Царя свою нежно-лопоухую голову, окруженную нимбом из светлых и легких волос. Всего лишь минута в космическом корабле, предназначенном для нужд испражнения, – и она изменилась полностью: губы казались теперь искусанными, зрачки – болезненно-расширенными, а взгляд словно бы чего-то искал за спинами людей.
Тревожно и изумленно всматриваясь куда-то мимо его плеча, францисканка приблизила губы к его уху, и он расслышал ее шепот: то ли растерянный, то ли растерзанный:
– Боги, я не слышу вас!
Це-Це хотел было что-то сказать, он хотел схватить ее за руку (ему казалось, она вот-вот упадет), но не сделал этого, потому что увидел, как в зеркальных зрачках францисканки восходит гигантское оранжевое солнце. Он резко обернулся – за его спиной, в эпицентре Радости, надувался огромный оранжевый воздушный шар.
В этот миг небо расцвело салютом, и состояние радостной невменяемости овладело всеми. Что может быть эксцентричнее салюта при всем его простодушии? Сердца людей словно бы зафутболили в небо, а вслед за их улетающими сердцами неслись их лучезарные крики. Что можно сказать? Можно только молитвенно и пьяно повторять сакральную фразу, составленную из имен четырех принцесс:
MAD SKY IS BRILLIANT
И вот уже гигантский светящийся апельсин величественно воспарил над рейвом – президентский воздушный шар, уносящий в своей корзине маленького машущего ладошкой старичка по имени Тит, нового Президента Радости.
Одной рукой воскрешенный монах приветствовал танцующие массы, в другой руке он высоко поднимал блещущий золотой чемоданчик – символ верховной президентской власти.
Все запрокинули лица. В тысячах зрачков взошло оранжевое солнце. Пляшущие и застывающие, достигающие просветления на танцполах и достигающие помрачения в барах, лежащие в песке и целующиеся в плетеных корзинчатых избушках, предназначенных для секса, – все взирали вверх с верноподданным обожанием. Волна нешуточного коллективного экстаза прокатилась по территории праздника. Все словно бы оказались на границе немыслимого счастья, и уже занесена была массовая нога, чтобы сделать шаг и перенести всех в незыблемо счастливые угодья, но этому шагу не суждено было состояться, впрочем, Це-Це и без того казалось, что он сходит с ума, и все предметы странно двоились и троились в его восприятии. Казалось, еще секунда – и Республика Радости превратится в Эмират Счастья, но что-то случилось. Как бы огромный вздох остановил могучую волну: три апельсиновых шара в черном лучащемся небе покачнулись и покатились куда-то в глубину тьмы, извлекая из бархатной плоти небес снопы искр и огромные языки пламени. Не три, а один пылающий шар стремительно несся в сторону моря. Завыла как будто стая волчат, затем лопнуло сто тысяч мячей, лязгнуло сто тысяч мечей, застыло десять тысяч очей. Одетый пламенем шар уменьшился, затем метнулся по изломанной линии и упал в море. Цыганский Царь отчего-то тоже упал и полз на карачках, цепляясь холодными пальцами за ячеистую решетку мостков. Его, кажется, сбила с ног метнувшаяся стая птиц – охваченные паникой курлыкающие люди в оперенных одеяниях. Це-Це не заметил, как вскочил и уже бежал куда-то. Он пытался найти францисканку в этом визжащем хаосе, но сильно ударился о какую-то железную перекладину и забыл о ней.
Все бежали в разных направлениях или стояли в оцепенении. Це-Це тоже то застывал, то бежал, а куда – не знал. В какой-то момент его накрыло слепящим лучом, потом луч уполз, и Це-Це осознал, что вместо лазерного луча его прожигает насквозь чей-то взгляд. Взгляд тянулся издалека, но был настолько заряжен, что легко мог поспорить с лучом. Це-Це пришлось повернуться, прежде чем он обнаружил источник этого взгляда.
Человек, одетый в яркие шорты и столь же яркую рубаху с попугаем, стоял в отдалении и пристально смотрел на Це-Це.
В отсветах всех огней с трудом виднелись его смуглое лицо, черные курчавые волосы. Блеснула сережка в ухе. Це-Це узнал его сразу же, несмотря на расстояние, – Август Второй. Человек, навеки разлучивший Цыганского Царя с алкоголем, опирался о тростниковую стойку бара и, не поддаваясь всеобщей панике, спокойно потягивал виски из заледеневшего стакана. Он казался невозмутимым, но взгляд его долетал до Цыганского Царя, как отравленная стрела.
Весь ужас, вся паранойя, забытая за недели танцев, – все это сразу же всколыхнулось в душе Цыганского Царя. Вот он – конец веселья, как сказали бы Чепмены. Словно бы сквозь весь этот счастливый и густой август проступил Август Второй – иной, совсем иной август взглянул на Царя жгучими глазами. Этим черным, пристальным и скорбным взглядом смотрел на него сквозь разорванную пелену счастья тот август, где горели леса, где смрадно тлели торфяные болота, где пожилые, слабые и болезненные люди десятками умирали в злачных городах, насквозь пропитанных злобой и гарью.
– Бежать! Бежать отсюда! – только одна мысль ярко сияла во тьме царского ума.
Це-Це сбежал по ацтекским ступеням пропускного зиккурата – кто-то бежал ему навстречу, кто-то бежал вместе с ним, так же, как и он, в панике покидая территорию Республики Радости. За ее стенами не все знали о гибели оранжевого шара – кто-то спал в песке, кто-то кружился вокруг своей оси, кто-то миролюбиво ревел мотоциклом. Какой-то тип с желтым чемоданчиком в руках тщетно пытался открыть дверцу белого «Мерседеса». Он топтался, звенел ключами, время от времени роняя их в песок и выкрикивая: