непохожим на римские, – эти представляли собой не сквозные аркады, а выдолбленные в скалах русла.
– Вот он – пустынный город с акведуками, – подумал Висс, – тот самый, о котором говорилось в песчаной записке.
Снова где-то далеко в тишине прозвучал выстрел, обогащенный эхом. За этим последовал звук, звонко летящий над тишиной и журчанием долины. Висс, рожденный в Баварских Альпах, ни с чем не перепутал бы этот звук – рубили топором дерево. Он не пошел в сторону, откуда долетали звуки, понимая, что нимфа Эхо станет играть с ним в свои зеркальные игры. Он спокойно сидел на щеке гиганта, полагая, что вслед за выстрелом и ударами топора должен появиться дым, который честно укажет ему путь. Так и случилось: в мутное небо из-за скалы поднялась светлая струйка дыма. Теперь можно было идти. Он вскарабкался по скальному срезу, встретив по дороге скелет верблюда, проросший травой, и стал спускаться по противоположной стороне скалы. Спуск выдался крут, камни сыпались из-под ног, несколько раз он чуть не сорвался вниз, но жесткие кустарники, за которые он цеплялся, спасли его. Внизу он увидел костер, возле которого сидели двое в белых одеждах до пят и белых шапочках, с черными лицами – судя по всему, арабы. Они жарили на костре тучное небольшое животное. Неподалеку висел между деревьями драный навес, под ним стоял раскладной стол с разложенными на нем листами бумаги, фотоаппаратом и еще какими-то приборами – над столом склонился светловолосый мужчина в грязной белой рубашке, в черных галифе и сапогах. Висс узнал доктора Вальдхорна. Когда он приблизился, Вальдхорн, не глядя, протянул ему лист бумаги и карандаш.
– Не откажетесь зарисовать несколько древних изваяний, господин художник? – спросил он, обойдясь без приветствия. Перед ним уже лежали несколько неплохо выполненных набросков, а также перерисовки каких-то незнакомых Виссу знаков – видимо, петроглифов, найденных Вальдхорном на камнях долины.
– Вы и без меня неплохо справляетесь, – ответил Висс, садясь на раскладной стул. – Вы ученый, господин Вальдхорн, для вас рисунок – дело прикладное. А я художник и подчиняюсь вдохновению. Видите ли, я побывал в британском лагере для военнопленных и там потерял свое вдохновение. Кажется, навсегда.
Вальдхорн мельком взглянул на него, и в его светлых глазах блеснула тусклая жалость.
– Вдохновение… – повторил он, обнажая в улыбке свои белые крупные зубы. – Сигарета и жареное мясо приведут вас в чувство.
Он достал из кармана серебряный портсигар с изображением сердца, пронзенного стрелой, в центр сердца вписана узорчатая свастика, под эмблемой девиз: Eingiges Leben, eingige Liebe, eingiger Fuhrer.
– Разве то, что вы видите здесь, не вдохновляет вас? Великая белокожая цивилизация в недрах Африки, достигшая расцвета и сгинувшая в пучине веков. За это открытие я получил из рук Адольфа Гитлера рыцарский крест, – он указал на свой черный китель, висевший на ветке ближайшего дерева; на кителе действительно блестел крест с двумя скрещенными мечами. – Вы случайно прикоснулись к одной из тайн рейха, бравый солдат Роммеля. Всего лишь несколько человек знают о моем открытии. Вы думаете, там, на севере, идет настоящая война? Нет, настоящая война здесь – война за обладание истиной. Война за подлинное знание. Так что не стоит так уж молиться на вашего Лиса Пустыни. Молитесь лучше на меня, Висс. Ваш хваленый герой оказался предателем, он подло предал фюрера. Кстати, познакомьтесь с моими друзьями: их зовут Зуфло и Зауэрблют.
Исследователь кивнул на двух жарящих мясо людей, которые в ответ молча осветили свои черные лица улыбками. Пища уже почти прожарилась и источала дымный аромат. Висс, долго питавшийся лишь плодами спиралевидных деревьев, с наслаждением отведал дикой поросятины, после чего они продолжили путь в глубину древнего города – теперь вчетвером. Двигались они по спирали, да и сам город обладал формой завитка и казался безграничным. Им стали встречаться руины гигантских зданий, чьи очертания почти не удавалось распознать. Нагрянула непроницаемая ночь. Вальдхорн уснул, накрывшись своим лиственным плащом, а два араба, которых археолог называл Зуфло и Зауэрблют, сидели неподалеку и курили длинную керамическую трубку, передавая ее друг другу после каждой затяжки. Запах дыма не напоминал ни табак, ни гашиш, ни тем более опиум. Виссу после трапезы сделалось плохо в теле (он совсем отвык от мяса). Желая улучшить свое состояние, он протянул руку к трубке, вопросительно глянув на арабов. Арабы ярко улыбнулись, и Зауэрблют протянул ему трубку.
– Что вы курите? – спросил Висс по-арабски.
Те молчали с улыбками. Висс повторил свой вопрос на нескольких языках, но арабы продолжали молчать, только кивали и улыбались. Они не делали никаких знаков и не произносили никаких слов, пусть даже на незнакомом языке. Висс не слышал, чтобы они говорили с Вальдхорном или друг с другом. Возможно, они не были арабами, но, скорее, были, просто они родились немыми. Наверное, Вальдхорн специально подобрал себе таких сотрудников, чтобы лучше сохранить тайну рейха. Дезертир затянулся из длинной керамической трубки. Вкус дыма приятный, но определить, что за смесь, не удавалось. Он передал трубку Зуфло. Дурнота в теле прошла. От арабов исходило спокойствие. Висс прислонился к еще теплому камню, продолжая блуждать в своих мыслях.
Тайна рейха. Почему этот заброшенный город в Африке – тайна рейха? Потому что его нашел Гвидо Вальдхорн? Quatsch! Висс любил Гитлера, но фанатизм Вальдхорна казался ему смешным. Неужто этот костлявый блондин не понимает, что война проиграна? Что германский народ больше никогда не поднимется с колен? Что страшный иудео-британский союз отныне вечно будет сжимать немецкое сердце холодной скользкой рукой? Как много наивных нацистов уверены, что евреи используют англичан. Verdammt! Dummen Deutschen! Это англичане используют древнюю иудейскую силу в своих холодных склизких интересах. В интересах моря. В интересах морской бездны и морского дна, где они всегда хранили свои пиратские сокровища. В интересах утопленников. Сэр Фрэнсис Дрейк… Да что там Дрейк – сам великий Флинт идет на нас войной. Флинт против Фауста. Кулак в кулак. И что же? Фауст развеялся в пыль. Почему? Потому что английский кулак был мокрым, вот почему. Хитрый подлый трюк – бить мокрым кулаком.
Трубка описала свой маленький круг и вернулась к Виссу. Он задержал дым во рту.
Флинт против Фауста.
Висс недаром учился на кафедре сравнительного языкознания… Слова говорят обо всем. Слова не лгут, они всегда говорят правду, вопреки распространенному мнению. Не стоило затевать войну, ведь достаточно вслушаться в звучание слов, чтобы понять, насколько «Флинт» сильнее «Фауста». Флинту не нужен Мефистофель, он сам страшнее любого черта. Перетойфелит любого тойфеля, ха. Гиммлеру не помогла пиратская символика – Веселый Роджер по-прежнему вьется на их стороне! Почему? Да потому что на их стороне веселее, а Роджер, он ведь веселый… Смерть и жизнь смеются над нами, взявшись за руки, как две маленькие девочки в теплых варежках. Гитлер – славный парень, он хотел превратить нас в народ господ, но ему недостает медицинского образования: лучше бы он происходил из врачей, а не из художников – тогда бы знал, что если слишком гордо задирать подбородок, то быстро стираются шейные позвонки.
Висс ощутил, что поражение Германии больше не трогает его. Какое ему теперь до всего этого дело? Африка многому научила: шариться по подлеску, жить ползком, держа револьвер наготове. А главное – лгать. Лгать всегда, лгать впрок, лгать из принципа, даже когда ложь вроде бы не нужна. Зачем он солгал Вальдхорну, что он художник, что был в английском плену? Зачем? Ложь всегда нужна. Ложь – ложе истины.
Ложь – великая милосердная мать, всех принимающая под свой покров, всех защищающая, всех кормящая, всех исцеляющая, всю жизнь спасающая. Ему бы теперь стать как эти арабы: безмолвным, беспечным. Они живут в недрах неведомого, носят поклажу безумца, улыбаются, курят на привалах керамическую трубку. Никто не знает их подлинных имен, они обходятся кличками, рожденными больным немецким мозгом, никакой закон им не писан, даже Коран не чтут: ведь ели же они на глазах у него мясо животного с раздвоенным копытцем. И вот рассвет (как он незаметно подкрался), а Зуфло и Зауэрблют и не думают обращать свои безмятежные черные лица в сторону Мекки, где покоится великий магнит ислама – Кааба, огромный черный куб, выточенный из упавшего с неба метеорита.
По всей видимости, задумчивость, навеянная дымом трубки, оказалась столь глубока, что последние слова Висс произнес вслух. Он заметил, что арабы обратили к нему свои лица и внимательно на него смотрят.
– Кааба? – вдруг переспросил Зуфло. – Кааба?
Он не был немым. Это слово он произносил «Кахаабба».
Висс растерянно кивнул.
– Кахаабба… Der grosse schwartze Kubus, – произнес Зауэрблют, вполне сносно выговаривая немецкие слова. – Mein Herr[2] хочет видеть Кахаабба?
Висс растерянно взирал на арабов, ничего толком не понимая. Они рассмеялись его недоумению.
– Zehr groossse Kahaabba. Dass grosste Kahaabba in Afrika, – Зуфло вытаращил глаза и широко развел руками, показывая нечто очень, очень большое, в то время как Зауэрблют энергично кивал головой, подтверждая его слова.
– Кааба не в Африке. Кааба в Мекке. В священном городе Мекке в Аравии.
Арабы хохотали в ответ. Видимо, они все же не были мусульманами, потому что тема эта, кажется, не вызывала у них священного трепета.
– Kahaaba in diesem Stadt, – наконец произнес Зауэрблют, отсмеявшись. – Diesem Stadt ist heilige auch. Господин хочет видеть Кахаабба? Мы проводить господин. Мы показать господин большой большой Кахаабба. Только мы должен ходить тихо-тихо. Внутри Кахаабба жить р-р-р-р-р-р. Очень большой р-р-р-р-р-р! Очень много р-р-р-р-р-р! Очень опасна!
Зуфло и Зауэрблют одновременно загнули пальцы своих рук, изображая когти, оскалили зубы, округлили глаза и некоторое время рычали. Затем покатились со смеху. Веселые они оказались ребята.