лично для фюрера? И вы добровольно отказываетесь исследовать необычный памятник той эпохи? Беспрецедентный по своим размерам, по своей архитектуре и по своему местоположению? Не могу поверить. Это что – научный снобизм или… или вы просто боитесь тигров?
– А что мне прикажете одному делать с полчищами тигров? Вы предлагаете перебросить сюда одну из разбитых дивизий Роммеля – например ту, из рядов которой вы недавно дезертировали, – чтобы они перестреляли этих тигров, одновременно затоптав солдатскими сапогами множество ценнейших исторических находок? Дивизии нужнее фюреру на фронте, да и местное население не простило бы нам: тигры священны, они – боги. Так что это – Superquatsch!
Вальдхорн вертел в руках портсигар, бросая блики на свое бронзовое лицо. Они помолчали. Висс присел на камень, понимая, что его собеседник прав. И в то же время он ощущал странную тоску при мысли о том, что ему никогда не удастся приблизиться к черному кубу.
Тема, казалось, исчерпала себя, но Вальдхорн заговорил снова, на этот раз подбрасывая портсигар на ладони и не сводя с него глаз.
– Я принял вас в состав своей экспедиции не потому, что вы художник. Вы ведь не художник, правда? И не потому, что проникся вашими мучениями в английском плену. Вы никогда покамест не попадали во вражеский плен, разве не так? Вы мюнхенский враль, но все же вы образованный человек, и я заметил, что вы искренне ненавидите англичан. Это тронуло меня. Кстати, вы говорите по-английски, Висс?
– В меру свободно, хотя ненавижу этот язык.
Вальдхорн хмуро перебрасывал портсигар из ладони в ладонь. Повисла пауза.
Висс отчетливо видел, как вздувается и опадает раздвоенная вена на смуглом виске Вальдхорна.
– Вы ненавидите англичан. А как насчет англичанок? – вдруг спросил ученый.
– Что?
– Я говорю, вы не любите англичан. А как насчет англичанок?
– Хм… Не могу сказать, чтобы я хорошо знал их, но полагаю, что они столь же коварны и опасны, как и мужчины их народа.
– Все женщины коварны, Висс. А вот насчет опасности, тут вы совершенно правы. Англичанки – это вам не немки, это не куклы, вырезанные из картофеля. Англичанки во много раз опаснее англичан, Висс. Они космически опасны, они… духовно опасны, если хотите знать.
– О, я вижу, у вас случилась любовная история… Мой мюнхенский мозг говорит мне, что некая прекрасная англичанка разбила вам сердце, то самое сердце, которое вы собирались подарить фюреру, – Висс указал на портсигар, которым играл Вальдхорн.
– Плюньте вашему мозгу в его баварские извилины, дорогой Висс. Ваш мозг – пошляк. Просто есть научная этика, есть определенные нормы поведения, которым подчиняется цивилизованное научное сообщество во всем мире, – эти законы не зависят от войны. Это не любовь – это сотрудничество. К сожалению, я был не единственным европейским исследователем, который нашел этот город. Одновременно со мной – и совершенно независимо от меня – этот город отыскала одна англичанка. Ее зовут Джейн Уайлд, хотя она отнюдь не дикарка. Это имя достаточно хорошо известно в археологических кругах. Она молода. Впрочем, и мы с вами не старики. Я познакомился с Джейн на археологической конференции в Турине в 1937 году. Не скрою, она поразила меня глубиной своих знаний, своей проницательностью, а также красотой. Никакой романтической истории не случилось. После конференции мы некоторое время переписывались, но эта переписка имела сугубо научный характер. С началом войны переписка иссякла. А потом я встретил ее здесь, во время моей первой экспедиции. Возможно, наши письма конца тридцатых годов сыграли определенную роль в этом деле: тогда мы достаточно откровенно делились друг с другом догадками и гипотезами относительно данной местности, в то время еще совершенно не исследованной. Джейн изучала старинные пути торговых караванов, а также собирала сведения о разбойниках, грабивших эти караваны. Сопоставляя различные свидетельства, она пришла к выводу, что в этих краях давно располагается место, уникальное в отношении большого количества отличной воды. Затем, исследуя египетские, коптские, греческие и арабские источники, она собрала целую гирлянду полумифических и весьма обрывочных упоминаний о большом заброшенном городе в сердце Африки.
Что я испытал, встретив ее здесь? И страх, и радость, и разочарование. Разочарование на грани отчаяния. Фюрер лично благословил мою экспедицию, мне удалось увлечь его пылкое воображение идеей древнейшей белокожей цивилизации, существовавшей задолго до фараонов в недрах африканского континента. И вот моя гипотеза подтвердилась, я нашел очаг этой цивилизации, чьи следы затерялись в веках. И в миг триумфа, когда город, который тысячу раз являлся мне в сновидениях, забвенный город Тхете простерся у моих ног, в этот миг я увидел ее – весьма спокойную, как всегда совершенно хладнокровную, цивилизованную и юмористичную, в окружении четырех королевских офицеров, весьма неплохо подготовленных, и пятнадцати вооруженных арабов. А у меня были только обкуренные Зуфло и Зауэрблют и научные идиоты Хунф и Аарау, которых потом съели тигры. Вас тоже съедят тигры, Висс, если будете распускать язык. Я же говорил вам: здешние тигры – священные стражи Тишины.
Делить лавры моего открытия с англичанкой – эта мысль казалась невозможной. Да и фюрер не понял бы этого. Она сама предложила мне «джентльменское соглашение», так она выразилась. Джентльменское соглашение с юной дамой, не странно ли? Она предложила разделить территорию наших исследований. Мне она оставила древнюю белокожую цивилизацию, себе – черный куб. Так что дело не только в тиграх, mein Herr. Я не имею права исследовать куб. Кубический храм – территория тигров и мисс Джейн Уайлд.
– Она… она здесь?
– Да, она здесь. Смотрите, – Вальдхорн протянул баварцу бинокль и указал на черно-зеленую рощу на другой стороне чаши-амфитеатра. В окулярах бинокля Висс разглядел крошечный красный флаг на флагштоке, развевающийся над рощей.
– О Господи! Флаг английского короля. Как же она проводит свои исследования? Тигры и англичанка ладят друг с другом?
– Не знаю. Но… кажется, оно так и есть. Я же говорил вам: англичанки в тысячу раз опаснее англичан. Как она втерлась в доверие к этим тварям – ума не приложу! Я не шпионю за ней, пускай себе делает, что хочет… Дела мне нет до нее! – Вальдхорн скривился и решительно убрал портсигар в карман галифе. – Но Зуфло и Зауэрблют утверждают, что она уже несколько раз входила в куб одна. Входила и живая невредимая возвращалась обратно. Unmöglich! Здесь все в бреду, включая меня. Теперь эти дураки считают и ее богиней. Но у нас с вами нет времени на весь этот Quatsch! Надо работать, Висс! У меня тут никто не будет дармоедствовать. Труд рождает свободу. Берите бумагу, карандаш – и идем перерисовывать письмена. Французы расшифровали египетские иероглифы, неужели наши с вами крепкие немецкие головы не найдут ключа к древнему языку Тхете? Ведь вы же языковед, Висс, не так ли?
– А вы, я вижу, не зря носите черную форму ведомства Гиммлера. Откуда вам известно?
– От дохлого верблюда. Генрих Гиммлер – мой друг, вот я и ношу мундир его ведомства. Идемте.
Потекли обморочные дни, посвященные перерисовке петроглифов. Знаки здесь встречались повсюду: люди погибшей цивилизации, кажется, обожали текст. Стоило раздвинуть стебли рыжей травы, стоило копнуть песок каблуком – везде обнажался камень, мелко испещренный письменами. Беглый офицер старательно, порою согнувшись вдвое или с трудом удерживаясь на узком уступе скалы, переносил письмена на бумагу. Работа изнурительная, но Висс работал с удовольствием: он занимался своим родным делом – языкознанием. Он покрыл письменами множество бумажных листов, но так и не проник в смысл этих знаков. Впрочем, здесь присутствовал не один неведомый язык, а как минимум два – некоторые камни сверху были покрыты письменами одного типа, в нижней части камня – совсем другими. «Верхняя» письменность (как Висс ее обозначил) строилась на основании знака спирали, «нижняя» – на основании знака квадрата.
Работал он в одиночестве: Зуфло и Зауэрблют, видимо, не обладали способностью к деятельности такого рода, а Вальдхорн целыми днями слонялся с ружьем где-то за пределами долины, охотясь, и к вечеру являлся с дичью, после чего разжигали костер. Доктор оказался славным охотником, глаз имел меткий, не скрывал своего пристрастия к жареному мясу, что же касается плодов спиралевидных деревьев, то их он употреблял в пищу исключительно печенными в золе.
Поев, Вальдхорн немедленно засыпал, а Висс с арабами еще долго сидели, глядя в ночь, курили трубку, но бесед не вели. Арабы предпочитали словам беспричинный смех в тишине, и Висс постепенно привык к такому общению.
Казалось, всеми овладели летаргия и безразличие, дни и ночи влачились и таяли, не появлялось ни тигров, ни англичанок – Пауль Висс утратил веру в существование тех и других. Постепенно ему стало казаться, что это он, Висс, а не доктор Вальдхорн, руководит этой научной экспедицией, – только он здесь работал (и даже с некоторым энтузиазмом), Вальдхорн же превратился просто в охотника. Казалось, доктор совершенно потерял интерес к древней африканской цивилизации бледнолицых и если о чем-то говорил, то разве об удачном или неудачном выстреле, о том, как отрикошетила пуля от ствола дерева, или вспоминал о берлинских борделях.
Все изменилось, когда у Вальдхорна закончились сигареты. Двое суток он не курил и был крайне зол и раздражителен, а на третий вечер не выдержал и примкнул к кружку курильщиков длинной керамической трубки. Висс так никогда и не узнал, что за смесь, обладавшую довольно приятным ароматом, Зуфло и Зауэрблют клали в трубки. Арабы от этого легкого дымка только смеялись, на Висса этот дым никак особо не действовал (разве что исчезли куда-то некоторые застарелые болезни), а вот Вальдхорн оказался к этой курительной смеси более чем восприимчив.
После первой же затяжки он побелел, как кость, и некоторое время сидел совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, с лицом, осыпанным крупными каплями пота. После второй затяжки он медленно наклонился вперед, уперся ладонями в землю и вдруг встал на руках вниз головой, подняв к небу крепкие, прижатые друг к другу ноги в черных галифе. За этим последовала серия совершенно поразительных гимнастических трюков. Кто бы мог подумать, что в этом археологе скрывается акробат? Затем он стремительно исчез во тьме ночи, и только через несколько минут ветер принес его торжествующий вопль