Джейн Уайлд сделала еле заметный жест правой рукой. Люди в алмазных саркофагах стали вяло ворочаться: на губах светлокудрой дамы появились радужные пузыри, при этом она заулыбалась. Негритенок сонно почесал свои гениталии. Курт Когайло зевнул и, кажется, захохотал, но смеха не слышалось. Полнушка, не открывая глаз, стала двигаться так, как будто ее ебал некто невидимый.
Вдруг все дернулось, и беглый офицер пробудился на спине длинноногого верблюда. Всадник, закутанный в черное, нагонял его, обнажая на скаку сверкающий нож.
– Смирение… – желали прошептать толстые сухие губы на буром лице дезертира, но не прошептали, потому что внезапный выстрел подкосил арабского скакуна, на котором мчался неведомый всадник. Английский военный патруль окружил караван. Висса арестовали, и он оказался в британском концентрационном лагере для военнопленных. После войны он вернулся в Мюнхен, где вплоть до восьмидесятых годов XX века занимался исследованиями диалектов балканских славян. В Африке он больше никогда не бывал.
В 2022 году французская археологическая экспедиция обнаружила следы древнейшей белокожей цивилизации, некогда процветавшей в недрах африканского континента. Съемки города-амфитеатра Тхете и его гигантских изваяний произвели сенсацию и заполнили собой глянцевые журналы, научно-популярные телепрограммы и туристические проспекты. Но ни тигров, ни гигантского черного куба в тех краях никто никогда не встречал.
Глава двадцать третьяСтрелы эльфов
Внезапно нечто свистнуло и фыркнуло в воздухе, и старик в очках упал лицом на камень. Очки спрыгнули с него и самостоятельно поскакали по камню, а затем в одной из линз разбилась луна. Все вскочили – из камуфляжной спины торчала стрела с белым оперением. Сразу же снова свистнуло и фыркнуло, и один из молодых охранников выгнулся дугой и выронил в траву автомат. Все куда-то понеслись и торопливым домиком скользнули в мир мертвых. Годзилла с поразительной ловкостью перепрыгнул через камень и бросился бежать, растопырившись, но и его настигла стрела.
В следующее мгновение Це-Це ощутил, что его накрыло клейким и липким сетчатым колпаком, затем чья-то худая, грязная и, как показалось, зеленая рука сунула ему нечто под нос и Це-Це потерял сознание.
Когда он очнулся… Но очнулся ли он вообще? Некие таинственные истины могут открыться человеку, способному без иронии, страха и разочарования произнести слова «некие таинственные истины». Если вы полагаете, что Цыганский Царь – главный герой данного повествования, то вы ошибаетесь.
У этого повествования вообще нет героев. Если у вас возникает ощущение, что в этом повествовании действует некоторое количество персонажей, то, скорее всего, это стойкая иллюзия – здесь нет никаких персонажей. Если посещает чувство, что описываются последовательно или вперемешку некоторые события, то это чувство также обманчиво – здесь не случается никаких событий. Если вам кажется, что автор рука об руку с читателем посещает разные края, разные места, дикие или цивилизованные, если вам кажется, что автор и читатель вместе знакомятся с обычаями разных анклавов и сообществ, если вы вообразили, что кто-то совершил убийство или несколько убийств, и теперь ручей под названием Расследование звонко струится к реке, именуемой Установление Истины, – короче говоря, если вас посещают некоторые мысли и ожидания при чтении данного текста, то вы, конечно, можете продолжить чтение, если у вас нет других дел, но мы со своей стороны желаем напомнить вам, что у нас нет перед вами ни малейших обязательств, и мы в любой момент можем разочаровать вас самым неприятным образом, – ничто не связывает нам руки, кроме элементарной вежливости. А совесть? А стыд? Нет у нас ни стыда, ни совести: есть лишь сострадание. Если есть полнота сострадания, то совесть и стыд не нужны.
Но сострадание не поможет нам развлечь вас, любезный читатель, хотя нам так хотелось бы сделать всех веселыми, счастливыми, цветущими, беспечными, пышущими здоровьем, добросердечными, игривыми, пружинисто подпрыгивающими, вращающимися вокруг своей оси. «Осы тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы» – писал Осип Мандельштам (или, ради разнообразия, лучше сказать в данном случае Мандельшторм?). Наша нежность к вам безгранична, но не хотелось бы, чтобы она была тяжелой: пожалуй, она легка, как фея Динь-Динь.
Поэтому не ждите со всей доверчивостью, каковая воспитывается произведениями детективного жанра, что вам здесь на блюдечке подадут имя убийцы или убийц. Неужели вы действительно ждете этого, как сладкоежки ждут десерта под конец многоступенчатого обеда? Как бы вам не остаться без десерта, любезные, ведь сладкое губит зубы. Впрочем, мы убеждены, что на самом деле вам совершенно безразлично, кто и зачем убил этих людей. Вам достаточно знать, что в этом повествовании регулярно кого-нибудь убивают, ваш молчаливый взгляд умоляет об одном: чтобы этих убийств случилось как можно больше. Зачем вам это, ведь в жизни вы миролюбивы и милосердны?
Не бойтесь, это не свидетельствует о вашем подавленном и слепом садизме. Вам просто требуется ощущать, что в тексте, в самой его глубине, постоянно гибнут какие-то его участки – они гибнут как нереализованные возможности, как неродившиеся персонажи, как комнаты, где случилось нечто чудовищное или прекрасное, но никто никогда не узнает об этом. Кстати, о комнатах.
Нам хотелось бы задать вам один вопрос: в данный момент вы находитесь в комнате или в открытом пространстве? Если вы находитесь в комнате, тогда мы рекомендуем осуществлять чтение, расположившись настолько близко к центру комнаты, насколько это возможно. Даже если, не дай Бог, над вашей головой окажется тяжеловесная люстра, обросшая сотнями светящихся ледяных слез, и это вызовет у вас неприятное опасение, что рыдающие небеса могут обрушиться на вашу голову, даже в этом случае имеет смысл расположиться как можно ближе к центру комнаты. Если же вы находитесь под открытым небом, тогда пляж, пикник, шезлонг, колченогий сеттер, кипарисы, секвойи, чай, веселые друзья, яблочный пирог, сладкий ветер, скрип хвои, песни различных групп, свист русалок и прочие удовольствия, безусловно, скрасят ваши беспечные дни.
Цыганскому Царю казалось, что его руки и ноги стянуты словно бы паучьей паутиной, эти сети казались влажными, липкими и издавали тихий шелестящий хруст, когда пленник пытался дергаться. Однако не только конечности, но и мысли узника сковывало нечто вроде липкого шелестящего мешочка: он мог позволить себе не мысли, а всего лишь полумысли, точно так же как ему приходилось довольствоваться полудвижениями – беспомощными дрыганиями в утробе тонкого, но плотного кокона.
Кокон казался подвешенным на толстом канате и слегка раскачивался, когда Це-Це позволял себе слишком бурные конвульсии. Голова его тоже была окутана чем-то – это напоминало большие и влажные крылья стрекозы или мощную кружевную ткань, сквозь которую (при некоторой сноровке) можно было дышать и даже видеть. Насколько удавалось разглядеть, Це-Це находился в сводчатом и довольно сыром пространстве, напоминающем неглубокую пещеру или грот, впрочем, не слишком тесный. Косые солнечные лучи проникали в пещеру сбоку, местами подробно высвечивая неровный и замшелый камень стен, а в одном месте словно бы прямо из камня росло очень кривое деревце, скрученное чуть ли не жгутом, но беспечно золотящееся своей мелкой полусухой листвой. Рядом с ним свисал еще один кокон – приглядевшись к нему, Це-Це решил, что в нем находится Зео: нечто в форме этого кокона напомнило о швейцарце, но он находился без сознания или умер, потому что кокон его, подвешенный на канате, не колебался. Кроме двух спеленутых в этом пространстве присутствовало некоторое количество людей, которые очень быстро и почти бесшумно перемещались по пещере. Люди эти стремительно как бы выпрыгивали из темных боковых пазух скальной комнаты, молниеносно бросали нечто мелкое в центр этой дикой залы. Люди эти, с одной стороны, напоминали бомжей или бродяг, потому что их лица и руки были почти сплошь покрыты темной грязью, но они также напоминали цирковых акробатов или гимнастов, потому что двигались пружинисто и гибко, местами даже перекувыркиваясь через голову.
Черты лиц не удавалось разобрать, а одежда их была зеленого цвета и включала в себя зеленые короткие плащи, кажется, весьма ветхие и драные. Це-Це скосил глаза вниз, пытаясь рассмотреть, что именно они швыряют с легким звоном: это были мелкие деньги, монеты: они поблескивали на камнях, словно рыбья чешуя.
– Это сон, – подумал Це-Це.
Но это был не сон.
Он попытался крикнуть или сказать нечто. Загадочные, мокрые, клейкие кружева липли ко рту: все же ему удалось издать некий звук. Затем он укусил спеленавшие его волокна: стало легче дышать.
Несколькими энергичными вращающими движениями головы Цыганский Царь избавился от паутины на лице: здесь она была непрочной, хотя и включала в себя много слоев. Вскоре голова его уже была почти свободна, и мысли его стали хотя бы отдаленно напоминать то, что он привык считать мыслями. Почему-то никакого страха он не ощущал. Люди, склонные к паранойе (к ним принадлежал Це-Це), страшатся лишь несуществующих опасностей, сталкиваясь же с реальной угрозой, эти истерзанные тревогой существа вдруг становятся спокойными и невозмутимыми.
Именно таков был Це-Це: он мог сплести себе паутину опасений даже из лучиков лунного света или из трелей соловья, он мог загнать себя в угол ужаса, где ему по силам было отловить космический крах в синей тени резинового мячика, его могли заманить в сияющую дрожь даже тени собственных соображений, но с тем же успехом он мог с каменным лицом повести полк в атаку или водрузить красное знамя на куполе Рейхстага.
И все же Це-Це не успел испугаться, как внезапно увидел перед собой лицо своей прекрасной подружки, с которой они расстались не далее как вчера, при смятенных обстоятельствах, возле вонючей ракеты. Теперь на ней не было францисканской рясы, вместо этого она оделась в зеленую одежду, сшитую из свободно закрепленных лоскутков, – это создавало иллюзию, что одеяние состоит из листвы или из перьев, нечто среднее между лиственной курточкой Питера Пэна и перьевым костюмом Папагено из оперы Моцарта «Волшебная флейта». Девочка с акробатическим задором прошлась на руках по скальному полу пещеры, наступая ладонями на россыпи мелких холодных монет. Затем сделала колесо, и в руке ее блеснул нож. Несколькими движениями острого ножа – надо сказать, весьма отточенными движениями (столь же отточенными, сколь и сам нож) – она освободила Це-Це от клейких пут. Цыганский Царь упал на камни – ноги и руки его онемели. Но почти сразу же он вскочил и указал девочке на кокон, где, по его предположениям, находился Зео.