Советским писателем он сделаться даже не пытался, антисоветским тоже, и жил затворником на пенсию по инвалидности.
При всей его бедности он обладал такой роскошью, как отдельная квартира, а таких в доме «Россия» тогда оставалось очень мало: все больше многолюдные коммуналки с велосипедами, висящими в темно-зеленых или темно-красных ванных комнатах, с огромными кухнями, где каждая семья обладала собственной газовой плитой и отдельным шкафчиком.
В девяностые годы коммуналки расселили, и снова явились частные многокомнатные вальяжные квартиры, велосипеды заржавели, затхлые шкафчики истлели, умерли алкоголики в мятых плащах «болонья», коммунальных старух (следуя заветам русских классиков Достоевского и Хармса) поубивали или просто изничтожили, расколбашенных пролетариев вышвырнули за черту города, а впрочем, заводы все равно остановились, так что эти пролетарии перестали быть пролетариями, а сделались просто перелетными птицами, летящими из жизни в смерть.
На пролетах лестниц исчезли толпы мусорных ведер, исчезли старые блевотины, яркие свекольные шкурки, лужи мочи и кошки. В доме поселилась чистая публика: иностранцы, богачи, бандиты. Этим новым обитателям показалось мало, что лестницы очистили от грязи и мусора: их брезгливость имела глубокие социальные корни, им хотелось выжечь каленым железом любую память о социалистической империи нерях, которые могли громить фашистов, совершать научные открытия, летать в космос, а вот говно прибрать за собой не могли или не желали.
Сами элегантные каменные ступени лестниц в доме «Россия» казались новым обитателям пропитанными насквозь советской грязью, поэтому их устранили (а они были роскошны, пологи, основательны, с закругленными уголками в стиле «модерн») и заменили ступенями, облицованными итальянской керамической европлиткой, что неожиданно удешевило образ дома: он стал походить на гигантскую сауну, предназначенную для кратковременного использования.
Быстро новая буржуазия заразила все прочие сословия своим стремлением к постоянному обновлению материальной и бытовой среды, а в этом стремлении скрывается нечто, что можно назвать классовым неврозом, – потребность пугливых удачников избавиться от унизительных воспоминаний.
Чтобы убить память, вызвали из-под земли гибельного духа по имени Евроремонт, а этот демон, как и собратья его, питается человеческими душами. Щедро оросили, окропили, обрызгали святую европлитку человеческой кровью, надеясь придать ей магическую эффективность древних крепостных стен. С европлитки кровь хорошо слизывается.
Но Штагензальц всего этого уже не застал. Он исчез из дома первым в ряду исчезающих мусорных объектов. Нет, не умер, а уехал в Америку. Это произошло в 1987 году, в самом начале эпохи перемен. Мировая слава пришла к нему раньше, в 1974 году, когда в американском издательстве «Ардис» увидел свет его первый роман. Издательство «Ардис» специализировалось на неподцензурной русской словесности. Роман был издан по-русски на сахарно-белой бумаге. Текст оказался в Америке случайно, но Штагензальц (потративший на написание этого романа одиннадцать лет) искренне обрадовался американской публикации, особенно ему понравилась изящная эмблема издательства – маленькая черная карета восемнадцатого века, запряженная четверкой лошадей. Вскоре подоспел и английский перевод, изданный на бумаге цвета оливкового масла. За ним последовало французское издание (бумага цвета слоновой кости). С тех пор роман Штагензальца перевели на множество языков и издали на бумагах всех оттенков, вплоть до горчичного. Книга получилась не слишком пухлая, и все же не так уж много читателей прочитали роман до конца, но это оказалось и не нужно: как-то само так вышло, что книгу эту сразу же зачислили в разряд мировой классики. В романе, как уже было сказано, подробно описывался дом, где жил Штагензальц, а поскольку дом назывался «Россия», то многие читатели полагали, что, описывая этот дом, писатель иносказательно описывает свою страну. Но в 1987 году выяснилось, что Штагензальц не так уж и привязан к дому и стране, что назывались одним и тем же свистящим и сияющим именем: он уехал и больше никогда не приезжал в Россию. Да и вообще никуда он больше не приезжал – до сих пор он безвыездно живет в маленьком американском университетском городке, где читает лекции по русской литературе. Писать он бросил, но замкнутый его характер не изменился: помимо лекций он ни с кем не общается и никого не принимает в своих комнатах на втором этаже скрипучего коттеджа.
Он уехал, но его московская квартира осталась. Она по-прежнему принадлежит уехавшему писателю, все предметы (детально описанные в двух романах Штагензальца) пребывают на своих местах. Дом «Россия» менялся в соответствии с трансформациями всей страны, но если правда, что этот дом есть отражение России, то это означает, что в этой стране, где-то в ее подкрышных пространствах, сохраняется еще одно неизменное место. Квартира необычная, двухэтажная, что для советской Москвы было абсолютным исключением из правил. Все потому, что предшествовавший Штагензальцу квартирант (некий Давид Коган) проделал самостоятельно лаз на крышу, а потом построил на этой крыше нечто вроде домика Карлсона – этот домик и составлял верхний этаж квартиры. В этом домике Штагензальц оборудовал себе писательский кабинет. Там он и написал свои два романа – сухонький лопоухий отшельник в нищей одежде, съедающий ежедневно лишь одно крутое яйцо с черным хлебом. Черный чай заменял ему алкоголь. Черная пишущая машинка заменяла ему любовниц. Должно быть, он наслаждался здесь в одиночестве, зависнув над Москвой, на вершинах помпезного дома «Россия», словно бы паря над всей страной в летающей самодельной хижине, пропитанной чем-то вроде хрупкого дачного уюта.
Как уже было сказано, с отъездом хозяина здесь ничего не изменилось. Все предметы остались на своих местах: квартира вроде бы плавно и сама собой превращалась в музей Штагензальца. Нынче там действительно музей Штагензальца – вы можете посетить его в любой день недели, кроме понедельника. Но в девяностые годы эта квартира могла показаться музеем лишь на первый взгляд. Предметный мир квартиры после отъезда писателя не изменился, но зато в ней стала процветать совсем другая жизнь – такая жизнь, какой раньше эта квартира не видала и даже вообразить не могла. Да что там квартира! Даже сам Штагензальц, наделенный холодным, но чрезвычайно богатым воображением, не смог бы вообразить в самых отчаянных фантазиях, что происходит в покинутых им комнатах, которые так долго давали приют лишь его одинокому телу и его одинокому тексту.
После отъезда Анатолия Оттовича в Америку объявились у него в Москве кое-какие родственники. Так вышло, что один молодой родственник (племянник? внучатый племянник?) вступил с Анатолием Оттовичем в переписку, и результатом этой переписки сделалось заселение молодого человека в описываемую квартиру в доме «Россия». Анатолий Оттович полагал, что молодой человек станет присматривать за квартирой в качестве как бы первого и эскизного смотрителя дома-музея. Молодой человек не разочаровал и не подвел – действительно присматривал, и все сохранилось в бережности. Но речь сейчас не о том, как сохранен был дом-музей Штагензальца, а о самом молодом человеке, что прожил здесь без малого десять лет (девяностые годы двадцатого века).
Это был непростой молодой человек. Очень непростой. По профессии – врач. Отличный гинеколог, великолепный. Но и помимо своих врачебных талантов яркостью личности и объемом души этот новый квартирант, пожалуй, превосходил прославленного Штагензальца. Звали его…
А впрочем, прежде чем рассказать о нем, стоит сказать несколько слов еще об одном человеке, чье имя уже проскользнуло разок в этой главе. Без этого человека не было бы квартиры под крышей, а значит, не было бы и Цыганского Царя – такого, каким мы застаем его в данном повествовании. Уж больно сильно повлияла квартира под крышей на всех, кто в ней тусовался.
Штагензальц прославил эту квартиру на весь мир, он увековечил все ее предметы и освещения в своих романах, а затем его воля к неизменности помогла законсервировать квартиру и обратить ее в музей. По сути, он обессмертил чужое творение – квартира досталась ему готовой, вкупе со всеми своими вещами, и Штагензальц за четверть века своего проживания здесь ничего не изменил. Он тоже жил в ней как смотритель музея, так же как впоследствии его внучатый (или сумчатый) племянник. Если разобраться, квартира уже была музеем, когда Штагензальц поселился в ней, и он оказался в этом музее благодаря стечению обстоятельств почти чудесного свойства.
В те времена квартира не была музеем Штагензальца. Тогда это был иной музей. Музей вещей, найденных на помойках. И создал этот музей Давид Коган – человек с внешностью и повадками бомжа, старик, о котором все знали, что он ошивается возле свалок.
Давид Коган действительно рылся в мусоре, к тому же он постоянно бывал пьян – запах водки и хлама составлял неизменное облако, которое носил с собой этот крошечный старик – почти гном. Впрочем, как и все гномы, этот старик представлял собой существо магическое. Встреться ему кто-то с особенно чувствительным обонянием, этот нюхач унюхал бы сквозь смрады грязи и водки также другие запахи – скипидара, лака и дерева. Коган искал в помойках не объедки – он был богат (хотя казалось, что питался лишь водой и водкой). Он искал вещи – и находил. Прекрасные вещи. Старинные вещи. Ценные вещи. В те годы все что угодно можно было найти на помойках.
Если вещи оказывались попорчены, Коган реставрировал их – в этом деле был мастером. Он находил на помойках зеркала, бронзовые лампы и статуэтки. Нашел даже мраморный бюст эпохи рококо, изображающий прекрасную даму в узкой карнавальной маске. Но более всего он любил деревянные объекты: шкафы, кресла, секретеры, кушетки на изогнутых ножках, сундуки, громоздкие письменные столы, напоминающие своей архитектурой парламенты, резные ширмы, напольные часы, глухо стучащие в вертикальных гробах, как сердца погребенных заживо.