Длинные косички,
У моей России
Русые реснички,
У моей России
Золотые очи,
На меня, Россия,
Ты похожа очень.
Глава тридцатаяМардж
Мы покинули Тедди в тот миг, когда он стоял, почти притаившись, в тени древней, отчасти разрушенной арки.
Место – остров Монкона. Время – конец жаркого лета 2013 года. В непосредственной близости от него, за сплетением корявых благоухающих ветвей, Мардж Блум и Морис Сэгам сидели на камне и курили. Тедди не был любителем подслушивания и подглядывания – как правило, он не проявлял повышенного интереса к каким-либо людям, к их словам, действиям или свойствам. Что-то его, видимо, все же интересовало в людях, но что именно – трудно сказать.
В данном случае сквозь ветви до него добрался кусочек разговора, где сразу же отчетливо прозвучало его имя, – он понял, что Мардж и Морис говорят о нем.
Не то чтобы он любопытствовал, как вплетается его персона в словесную пряжу, что люди прядут, лениво лежа на камнях, в колеблемых тенях, в лучах.
Но человека завораживает собственное имя, прозвучавшее неожиданно, – услышавший готов встрепенуться, словно бы его позвали или окликнули, но затем он понимает, что никто его не звал, что он как бы отсутствует в том пространстве, где звучит его имя. Это заставляет подслушивающего замереть, затихнуть, изображая еще более полное отсутствие, чем то спонтанное зияние, которое ему удалось застигнуть.
– Тедди надо убить, – произнесла Мардж спокойным, отчетливым и довольно равнодушным голосом, что, впрочем, не исключало возможности шутки. Она лежала на камне, держа над собой сигарету так, чтобы наблюдать дым и облака сквозь смугло-синие стекла солнечных очков.
– Детей не принято убивать, – ответил голос Сэгама, сопровождаемый скрипом нескольких черных и весьма скрипучих камешков, которые он перебирал в ладони, – и вообще, в цивилизованном обществе никто никого не убивает.
– В цивилизованном обществе все убивают всех. К тому же наличие этого малыша угрожает дальнейшему существованию цивилизованного общества.
– Шутки, шутки… – пробормотал Сэгам. – Жизнь – смешная штука, если б только не было так жарко.
– Обожаю жару. Чувствую себя, как змейка на солнышке.
– Красивая и загорелая змейка.
– Да, красивая и загорелая. Как, впрочем, и все прочие на нашем корабле дураков. Твоя мраморная англичанка вообще божественна, кстати.
– Это точно. Божественность ей идет. А тебе идет твоя рубашка. Хотя этот мелкий узор из черепов… Черепа надоели.
– Сантини бы с тобой не согласился. Ему черепа никогда не надоедали.
– А может, под конец жизни они ему надоели?
– Надоели, хуже горькой редьки.
– Видать, он фанател на горькой редьке.
– Ты про смерть или про анатомию?
– Про анатомию.
– Тедди все знает.
– Что именно?
– Что все это скоро кончится.
– Вижу, ты в мистическом настроении, Мардж. Рад за тебя.
– Тедди иногда мертвецов из могил вызывает. Иногда… Иногда я даже хочу его, хотя он еще так мал.
– В нашем современном и весьма цивилизованном обществе детей запрещено не только убивать, но и хотеть. Поэтому лучше не обращать на них никакого внимания – так, вертится под ногами какая-то подрастающая мелочь, вот и все. Полагаю, это и есть здоровое отношение к детям. Что касается мертвецов… Ты имеешь в виду тот спектакль в Нью-Йорке, которым нас развлекал Джимми? Удивительно, никто из нашей компании особо не торчал в тот период, а всем так сильно сбило шапки.
– Может, поэтому и сбило?
– Да, вероятно. Парень, который изображал Освальда, – профессиональный актер. Я потом встретил его на одной вечеринке в Сохо. Действительно похож на Освальда, надо признать. Вот совпадение: зовут его Освальд. Освальд Грин. Кто изображал Уорхола – не знаю. Но Уорхол был не слишком похож на себя. Джимми, видно, задумывал все это как остроумный перфоманс, а вышло как-то косо. У Тедди, впрочем, и правда имеются кое-какие телепатические способности, и они его явно тяготят. Уверен, больше всего на свете ему хотелось бы стать обычным пареньком.
– Не сомневаюсь. Только это непросто…
– Просто только в жопе зонтик раскрывать, Мардж. Зато какое счастье он испытает, когда Великое Упрощение снизойдет на его душу. И не лежи так долго на солнце, а то станешь совсем коричневой, как Нутелла.
– Нутелла так трахнуто прекрасна! Я хочу ее!
– Ты хочешь кучу людей, как я погляжу. А меня?
– Тебя? Всегда.
Сэгам молниеносно запрыгнул на камень, где лежала Мардж, и навис над ней, опираясь на руки, усмехаясь и вглядываясь в ее лицо, словно хищный полумесяц, влюбленный в зеленую планету.
– Всегда? Особенно когда закуриваешь смачный толстый джойнт, да?
– Да-а-а…
– И когда делаешь ка-ка-ка в своей башне из слоновой кости?
– Да. Где твоя слоновая кость?
В этот момент статус Тедди, притаившегося в арке, изменился от скверного к очень скверному. Из простого и случайного подслушивающего он превратился в эротического вуайериста, а эта роль была ему совсем уж чужда.
Любая попытка незаметно ретироваться была обречена на провал: его выдали бы гравий, хруст повсеместно павших после недавнего морского шторма ветвей, осыпающиеся из-под ног камни…
Сэгам был остер на ухо, и Тедди об этом знал, поэтому стоял неподвижно, замерев, как один из ископаемых истуканчиков этого острова. Он не наблюдал за довольно пылкой, но, к его счастью, не слишком долгой сексуальной сценкой, разыгравшейся на камне. Мир взрослых, окружавших этого ребенка, никогда не грешил аскезой, а в последнее время сделался отчего-то окончательно разнузданным. Все люди на яхте если и не бросались откровенно в объятия друг друга, то, во всяком случае, словно бы с трудом сдерживали тягостный и сладкий стон всеобщего вожделения. То ли лето было тому виной, то ли еще что-то.
Тедди относился ко всему этому кипению крови с ледяным равнодушием (возможно, по причине возраста). Поэтому он держал глаза закрытыми, пока на камне длились приглушенные шепоты, стоны и лепеты. Потом за ветвями щелкнула зажигалка, обозначая конец секса, и ноздри утлого подростка щекотнул новый сигаретный дымок.
– Ты все еще носишь с собой тот же нож? – спросила Мардж после дымчатой паузы.
– Да, он всегда со мной.
– Покажи.
Тедди открыл глаза. Любовники на камне что-то рассматривали.
– Безобидная статуэтка из слоновой кости. Всего лишь ангел. С одним крылом. Нажимаешь вот здесь, и…
Воздух тихо фыркнул, как будто передернувшись от пренебрежения к происходящему. Сквозь листву нечто сверкнуло. Это однокрылый ангел выпустил свое второе, тайное крыло – бритвенно-острое, из светлой стали.
– Вот этим крылом тебе бы и прирезать русского вампиреныша! – произнесла Мардж, мечтательно рассматривая нож.
– Это ты о Тедди, что ли? Вот ведь тебя зациклило. Только если я устроюсь поваром в ресторан, где в качестве особо изысканного блюда подают оракула в собственном соку. Тогда прирежу, а так – нет. Я не убийца, я просто мечтатель – так, кажется, говорил Генрих Гиммлер. – Сэгам усмехнулся и погладил Мардж по горячим от солнца волосам. – Сколько бреда в этой волшебной голове! Все от того, что в нашей компании слишком долго был в ходу шутливый тон. Затянувшиеся шутки становятся галлюцинациями.
– Все зло от русских, – голос Мардж стал сонным. Ее разморило.
– Это ты после двух лет жизни с Мельхиором так запела?
– Угу. Мне всегда хотелось его за что-нибудь возненавидеть, но я так и не смогла найти ни одной причины для ненависти. Поэтому бросила его.
– Теперь он обладает великолепной японкой.
– Великолепно обладает великолепной японкой. Мне нужны деньги. Срочно.
Сэгам соскочил с камня.
– Отдай-ка нож, – сказал он.
Затем, уже пряча нож в карман, он добавил:
– Меня всегда нервирует, когда люди с оружием в руках повествуют о своих финансовых проблемах. Итак, тебе нужны деньги. Сколько?
– Много.
– Я полагал, Тачев заботится о тебе.
– Тачев – неплохой парень, но жадноват и не все обо мне знает.
– Ясно. Я не располагаю лишними средствами, но что-нибудь придумать можно. Может быть, подкину тебе одну не пыльную, но деликатную работенку.
– Прикончить Тедди? Я готова.
– Дался тебе этот Тедди. Это уже не смешно.
– Чего уж тут смешного! Слушай, Мо, я боюсь его, без шуток. Ты же сам сказал, он – телепат. Уверена, что он и сейчас слышит наш разговор – каждое слово. Он лежит в своей каюте, закрыв глаза, – узкий детский псевдотруп. И замкнутыми глазами он видит нас – наш камень, наш чертополох, наши ирисы, наши поцелуи…
– Надо возвращаться на яхту. Слышишь, гудят. Отплываем.
Мардж соскочила с камня и стала вдевать свои загорелые ступни в модные кроссовки, также изукрашенные черепами в черном узоре – грубоватые дизайнерские фантазии на тему рококо.
В последний момент, когда они уже собирались ступить на мелкокаменистую тропу, сбегающую вниз, к морю, Мардж вдруг схватила Сэгама за рукав и порывисто произнесла несколько другим голосом, нежели тот мурлыкающий лепет, который прежде вылетал из ее кораллового рта:
– Не надо большей крови, Мо! Обещаешь?
Сэгам повернул к девушке свое лицо – в усмешке голодного лисенка:
– Прольется чистейший клюквенный сок. Обещаю – все будет кисленькое. Ни капли соленого.
Но соленое море за его плечами обещало сквозь сияющую горестную рябь: будет, будет соленое.
Будет много, много соленого.
Глава тридцать перваяЭстер Фрост
– Я духов вызывать могу из бездны!
– И я могу, и каждый это может.
Вопрос лишь, явятся ль они на зов.
Сутки спустя «Белая сова» сделала остановку в Генуе, где Рэйчел Марблтон ненадолго покинула экспедицию, пообещав всем, что через несколько дней она настигнет их в Неаполе.