Склонившись над спящей, Рэйчел нежно поцеловала ее ароматный лоб. Затем поцеловала приоткрытые губы, чей вкус говорил о том, что Эстер недавно пила вино и облизывала чье-то тело – должно быть, тело черноволосой девушки, что спала на диване.
Не прошло и пятнадцати минут, а Рэйчел и Эстер уже сидели в кафе. Эстер, пребывавшая в крайне веселом настроении, нечто мурлыкала себе под нос – какую-то попсовую песенку. В одной руке она держала крошечную чашку эспрессо, в другой – крошечный круглый бутерброд.
– Кто она? – спросила Рэйчел.
– Ты про девушку, которая спит у меня дома? Это моя новая прикольная приятельница из России. Она журналистка, пишет о музыке. У нас тут все называют ее Тридцать Три – даже не знаю, откуда взялось такое прозвище. Я называю ее Залфи. Нежное, но уверенное в себе создание.
Они сидели за столиком, выставленным перед кафе прямо на улице, – столик не больше мусорной урны. Мимо них по улице, которую Эстер теперь считала своей, непрерывно тек поток туристов. Преобладали японцы с примесью китайцев. Нередко звучала и русская речь, которую остроумная Эстер как-то раз назвала «грубым лепетом».
– На словах все вроде бы терпеть не могут Россию, но на деле только и делают, что обрастают русскими приятелями и приятельницами, – произнесла Рэйчел глубокомысленным тоном.
– Китайцы, японцы и русские заполоняют Европу, но раздражают нас только русские. Почему, собственно? – Эстер проглотила бутерброд. – Да потому что они выглядят точно так же, как мы, а по сути другие. Раньше они хотя бы одевались слегка иначе, теперь уже не отличишь. Их внешнее сходство с нами мы воспринимаем как подкоп под нашу собственную идентичность. Словно бы они все – переодетые шпионы. И этих шпионов – миллионы. Их внешнее сходство с нами кажется нам проявлением злого умысла.
Психологический механизм нелюбви к русским тот же, что и в случае с антисемитизмом. Гитлер как-то раз сказал, что евреи не внушали бы ему опасений, если бы все они ходили в экзотических черных шапках и с пейсами до земли. Его, как и других антисемитов, больше всего пугало, что евреям слишком легко притвориться неевреями. Его охватил леденящий ужас, когда он осознал, что среди евреев множество блондинов и блондинок с прямыми носами и светлыми глазами. В тот миг, наверное, и родилась идея газовых камер. Сходство, подобие, невозможность различения, неотличимость – вот что пугает больше всего.
Потому что если мы не в силах отличить себя от иных, значит мы – не мы. Исчезает точка отсчета – нам, людям Запада, это внушает грандиозный страх. Впрочем, люди всегда боялись двойников, подобий, отражений, теней и близнецов.
Россия – пугающий близнец Запада. Они все за нами повторяют, внешне неотличимы от нас, а значит, легко могут заменить нас собой. В советское время этот страх был слабее, тогда они сами от нас шарахались: их отличали угрюмость, скованность, немодность. Теперь они стали модными, развязными, веселыми – как мы. Поэтому у нас на родине их возненавидели. И не только у нас. А меня все это не пугает, я люблю Россию.
– А я нет, – сказала Рэйчел.
– Можно подумать, ты там была. Или ты просто ревнуешь к этой девочке? Ну да, я переспала с ней, и даже несколько раз – ну и что здесь такого? У тебя ведь тоже есть русская подруга.
– Но я с ней не сплю.
– А я вот трахалась с девочкой из мира двойников, и мне понравилось. Честно тебе об этом сообщаю, ты же любишь честность.
– Я люблю тебя, а не честность.
– Если бы дать волю европейским политикам, они бы на каждого русского нацепили красную звезду, как нацепили когда-то желтые звезды на евреев. Русофобия – это проблема, Рэйч. Я тебя тоже люблю. Как ее, кстати, зовут?
– Кого?
– Твою русскую подружку. Слухи доносят, она очень хороша, не иначе.
– Ее зовут Зоя Синельникова.
– О мой бог, дай мне паузу! Все же у них очень аморфные и овальные имена. Эти окончания «ов», «ова»… Особенно «ова» меня всегда смущало. В детстве я знала о мире из книг и воображала себе всех русских женщин овальными, как яйца. Окончание «ова» напоминает итальянское uovo, а также магическое слово «овуляция», которое меня всегда пугало.
– Значит, русофобия и тебе не чужда?
– Отторжение есть, но влечение сильнее – так сказал бы Фрейд.
– У нее имеется и английское имя. Она часто выдает себя за англичанку и называет себя Джейн Уайлд. Кажется, она и живет у нас, в Англии. Впрочем, на Островах я ее не встречала. Я познакомилась с ней в Ницце, на конференции, посвященной европейской литературе.
– Она пишет?
– Вроде бы она написала небольшое эссе о Достоевском, о его рассказе «Бобок». Я не читала. Не слишком хорошо ее знаю, но в ней есть что-то… очаровательное и… загадочное. Непонятно даже, сколько ей лет. Иногда она кажется совсем ребенком, а иногда говорит очень взрослые вещи. О себе особо не рассказывает, как будто какая-то тайная мысль руководит ею. Зоя – чемоданчик с двойным дном. Или тройным. Или это бездонный чемоданчик, не знаю.
– Ты хотя бы с ней целовалась?
– Нет. К сожалению, у меня возникло ощущение, что девушки ее не возбуждают. Впрочем, не исключаю, что и мужчины ее тоже не возбуждают. Зато она возбуждает всех, даже старух. В Ницце какая-то русская старуха, нищенка, что ли, внезапно набросилась на нее с оскорблениями. Странная вышла сценка.
– Вижу, ты обзавелась интригующей подругой.
– Похоже на то. Я с ней не целовалась, но был один момент искренности, когда мне почудилось, что ее душа вот-вот откроется мне. В основном мы дружили втроем, с нами постоянно тусовалась одна чудесная японка. Но затем японка нашла себе джентльмена – и выдалась ночь, которую мы провели с Зоей наедине. Всю ночь мы бродили вдоль моря, плавали нагишом… В ту ночь она рассказала мне, что мечтает написать роман. Роман о жизни и смерти Майкла Джексона.
– Майкла Джексона?
– Да, роман о Майкле Джексоне. И не в духе заокеанской слезовыжималки, а настоящий серьезный европейский роман об американском эльфе. В стиле Пруста.
– Вау, роман о Майкле Джексоне в стиле Пруста! Твоя подруга мыслит объемно. А мне вот нечем похвастаться, Рэйч. Ты, наверное, ждешь от меня нового «Франкенштейна», но за восемь месяцев твоего отсутствия я ничего не написала. Слишком хорошая, что ли, погода…
Погодка стояла действительно чудесная. Рэйчел молчала, глядя в узкий просвет между домами, – там плескалась зеленая вода, проносились кусочки лодок и чаек.
Солнечный мир, словно бы увиденный сквозь щель спрятавшимся в шкафу ребенком.
– Ты слышала про смерть братьев Чепменов? – наконец спросила Рэйч.
– Кто ж не слышал?! Кажется, супруга одного из братьев отравила их. Вроде бы, будучи женой одного из близнецов, она была также любовницей другого. Что-то там у них не сплелось. Столько домыслов вокруг этого инцидента.
– Это произошло у меня на глазах.
– Шутишь?
– Не шучу. Я была на этом ужине.
– Как тебя туда занесло?
– Меня привел туда один знакомый. Братья Чепмен выпили пивка, поцеловались и умерли. Не успели задуть свечи на праздничном пироге. Твои рассказы, которые ты прочитала мне вслух в прошлый раз здесь, в этом кафе, за этим столиком, – они чем-то напоминают фотографии, хотя назвать их зарисовками не поворачивается язык. Все три рассказа великолепны, но поговорить с тобой я хотела только об одном из них. Это связано с убийством Чепменов.
– Играешь в мисс Марпл?
– Пытаюсь, хотя не обладаю необходимыми талантами. Нельзя сказать, чтобы я была внимательна. Я ничего не подмечаю… Никогда не сопоставляю факты, но… Скорее, меня постоянно что-то околдовывает, обвораживает – то одно, то другое. Может ли быть детектив, который то и дело чем-то околдован? Можно ли вести расследование, переходя от одного морока к другому? На этом ужине, где погибли Чепмены, я была околдована образом одного мальчонки – он потряс мое воображение своей прожорливостью. Не то чтобы этот обжора мне понравился, не то чтобы он показался мне интересным – он, скорее, скучный, детский, замкнутый, непроявленный… Но эта прожорливость! В этой необузданной пищевой алчности мне почудилось нечто сказочное. Знаешь, в сказках всех народов встречаются такие персонажи – они жрут бесконечно, они могут сожрать весь мир. Тедди тоже может сожрать весь мир. Не только Землю, но все планеты, все солнца, все туманности, все черные дыры. Может сожрать, но еще не знает об этом. Он ни о чем еще не знает, хотя уже знает все. Однако сказки говорят нам, что если такого обжору убить, то все сожранное им возвращается неповрежденным. Ни зубы убийцы, ни едкий желудочный сок его чрева – ничто не оставляет следов. Вновь сияют сожранные солнца, словно бы и не были проглочены! Ладно, все это метафоры, хотя и без метафор забот хватает.
– Значит, ты полагаешь, что этот необычный малыш сожрал Чепменов?
– В некотором смысле. Чепменов отравили, и чисто физически ребенок не имел к этому никакого отношения. Там присутствовал один молодой китаец. Художник. Полагаю, он тебе известен. По-своему пригожий и даже обаятельный парень, очень живой, игривый, однако он был удивительно пьян и, кажется, под наркотиками. Я не сомневаюсь, что физически убийство совершил именно он, я это почти что видела собственными глазами. Почти. Однако полиции я об этом ничего не сказала. Почему? Потому что я убеждена в невиновности китайца. Он заигрывал со мной, я видела его глаза. Можешь считать меня фантазеркой или психопаткой, и у меня нет доказательств, но я тебе так скажу: этот человек находился под гипнозом. Он боготворил Чепменов и сильно волновался перед первой встречей со своими кумирами. Парень он, уверена, вовсе не развязный, а достаточно скованный и с комплексами. Чтобы снять волнение и показаться расслабленным, он перед вечеринкой в Тейт наглотался или нанюхался наркотиков, а потом еще залил это все алкоголем. Именно в силу своего замутненного состояния он оказался идеальной «куклой» – наиболее подходящим объектом для гипнотического воздействия.