– Жизнь – такая мерзяка, – сказала старуха княжне Ванне. – Подарю-ка я тебе славного яду. Как задолбает тебя землю топтать, так сразу и пей его. Хорошо станет, никакого говна и агоний – одно веселое наслаждение. А что может быть слаще, чем сказать «прощай» всему этому дерьму?
– Откуда вы знаете? – спросила Ванна. – Вы же еще не умирали?
– Умирала, голуба, много раз. И каждый раз нравилось, – Старуха подмигнула Ванне индюшачьим глазом и отошла.
Ванна не считала жизнь «мерзякой», наоборот полагала, что жизнь – веселое наслаждение, однако подозревала, что и в смерти тоже скрывается немало веселых наслаждений, поэтому твердо решила выпить яд при первом же подходящем случае, а какой именно случай счесть подходящим – в таких делах она доверяла спонтанным интуициям.
С того Нового года она носила черную бутылочку в своей белой лайковой сумке. Эта бутылочка казалась ей аптечным пузырьком из «Алисы в Стране чудес» – кокетливым, игривым, разговорчивым. Поэтому она и прицепила к нему бумажную ленту с надписью «Выпей меня». Спонтанное решение откликнуться на кокетливый призыв черного пузырька пришло к ней после разговора с Тедди.
В один из дней их морского путешествия Тедди зашел в каюту, грызя яблоко, Ванна, как всегда, лежала в ванне. Не взглянув на прекрасное тело матери, Тедди застыл возле иллюминатора, однообразно хрустя яблочной плотью.
– Как там на палубе? – спросила Ванна от нечего делать.
– Сексуальная активность, – скупо ответил Тедди.
– Что же с ними такое? Отчего их так лихорадит? – Ванна провела кончиками пальцев по воде, рисуя зигзаг.
Почему-то она ожидала, что Тедди ответит молчанием. Тедди некоторое время созерцал горизонт, а потом произнес без всякого выражения:
– Они чувствуют кое-что. Этот год – последний мирный год перед войной. Через несколько месяцев начнется война в Европе. Наверное, поэтому их всех так лихорадит, – Тедди вышел.
Ванна подумала о том, как скучно жить во время войны. Она опустила руку, свесив ее через эластичный бортик ванны, – ладонь ощутила мягкую кожу сумки, затем гладкую прохладу черного пузырька…
Когда через несколько минут в каюту зашел Джимми, он даже не удивился. Потрогав холодную и влажную руку Ванны, он пробормотал:
– Даже не изменить всего того, что…
После этого он молниеносно разделся (собственно, одежда его в тот момент состояла из плавок, увлажненных водой бассейна) и погрузился в ванну. Его подбородок не успел коснуться воды, а он уже сделал глоток из черного пузырька.
Джим и Ванна любили друг друга и были романтиками. Белая ладья унесла их в страны любви, относительно которых земляне обладают чрезвычайно смутными представлениями. Покидая живых, брат и сестра Совецкие ни на секунду не задумались о своем сыне Тедди, коего они так скоропалительно бросили в одиночестве в прекрасном и яростном мире. Хотя вряд ли Тедди нуждался в том, чтобы его защитили от мира. Скорее уж мир нуждался в том, чтобы его защитили от хрупкого Тедди. А впрочем…
Глава тридцать шестаяАнгелы против эльфов
Времена, предшествующие войнам, обычно бывают сытыми и душными. Принято считать, что войны возникают из-за нехватки (территорий, ресурсов, сырья и прочего), но на самом деле это не так – войны начинаются по причине избытка: избыток изготовленного оружия взывает к его боевому использованию, избыток технических новшеств взывает к их проверке на поле битвы, избыток здоровых, сытых и крепких людей вводит политиков и военных в искушение превратить эти массы цветущих организмов (вызывающих у властителей подспудную зависть) в горы разодранных трупов, избыток денег разогревает аппетит и повышает раздражительность, сексуальная сытость побуждает к кровавым извращениям, море игр и развлечений заставляет желать острого ощущения реальности (а что может быть острее и реальнее войны?).
Люди жрут жадно и много, как Тедди, но, в отличие от странного молодого человека, они жиреют, а избыток жира порождает зависть и мысленную лень (последнее – также необходимое условие войн). Жирным людям кажется, что все, что происходит не с ними, имеет место где-то далеко, за стеклянным экраном, за подушечками стеклянного жира.
Подлинные пацифисты и предотвратители войн, если бы они проявили истинную предусмотрительность, должны бы позаботиться о массовой аскезе, а массовая аскеза (даже умеренная) не бывает добровольной.
Следует также позаботиться о культе умерших. Чем пышнее могилы, тем беднее дома живых – и так-то оно и лучше. Мертвые не хотят войны, а умирающие хотят, особенно те из них, кто не отдает себе отчета в своем умирании. Забвение о массовой смерти приближает массовую смерть.
Впрочем, невозможно вывести общую генеалогию войн – войны разнородны по своему происхождению, и, пожалуй, древние люди были мудрее нынешних, поскольку не нуждались в индексах бирж и тупых газетных статьях, не нуждались в выступлениях премьер-министров и в потоках псевдоинформационного кала, струящегося по сетевым руслам, – древние просто говорили: «Боги прогневались на нас». Есть за что гневаться на чудовищных и стремных тварей, называемых людьми, но зачем тогда боги развели эту плесень на поверхности благородного шара?
Нельзя утверждать, что Цыганский Царь терзался подобными мыслями, блуждая по горным лесам вместе с Яной Синельниковой. Возможно, он был бы рад терзаться подобными мыслями или даже какими угодно мыслями, но, к сожалению, мысли напрочь отсутствовали в его одичавшей голове. Отсутствие мыслей не казалось комфортным, не приводило к покою – место мыслей занял некий безмолвный зуд, бессловесное томление: то ли мучительное и неосознанное ожидание чего-то непостижимо-кошмарного, то ли немая жажда чего-то уродливо-прекрасного.
Наступила осень, и в лесах появились грибы. Желая разнообразить свой скудный пищевой рацион, Це-Це и Яна порой уходили далеко от лагеря эльфов в поисках грибов. Как-то раз они долго пробирались вдоль узкого и быстрого потока, порой им приходилось ползти по склизким скалам над водой, цепляясь за колючие ветви и голые корни деревьев. Зато вдоль реки росли необычные крупные грибы – темно-бурые, в больших шляпах, напоминающих по форме сомбреро. Яна и Царь не знали, как называются эти грибы, но их запах казался приятным, а на вкус они напоминали печеные каштаны.
Они съели несколько грибов сырыми, рискуя отравиться, но не отравились. Грибы оказались вполне съедобны. Ощутив сытую усталость, они уснули на большом плоском камне, нависающем над быстрой водой, словно балкон.
Сон в лесу издревле считается опасным делом. Цыганскому Царю приснилось, что он лежит на циновке в обшарпанной комнате. На одной из треснутых стен был неумело изображен китайский дракон с ветвящимися золотыми усами. Такой же дракон виднелся на рваном бумажном фонаре, который тускло мерцал в углу. Старуха-китаянка в черной одежде сидела рядом, начиняя длинную керамическую трубку опиумом. Еще несколько человек лежали возле на циновках, завернувшись в ткани. Это был опиумный притон где-то в Индокитае.
Це-Це привстал, принял трубку слегка трясущимися руками, втянул в себя тяжелый неприятный дым и снова откинулся на циновку. В комнатке было душно, влажно. Какое-то растение, воспользовавшись отсутствием стекла в маленьком оконце, просунуло внутрь свою ветку, усыпанную мокрыми красными цветами. Казалось, недавно прошел дождь. Казалось, на дворе девятнадцатый век, судя по тому, что человек, лежащий на соседней циновке, был в сюртуке, красном шейном платке и грязных клетчатых штанах. На его потном лице топорщились неряшливые серые бакенбарды, он время от времени открывал глаза и устремлял на Це-Це отсутствующий взгляд водянистых, блестящих глаз. Рядом с этим господином на глиняном полу стоял помятый цилиндр с узкими полями и лежала трость с костяным набалдашником в форме змеи.
Це-Це почему-то захотелось что-нибудь сказать этому господину, но язык плохо ему повиновался, к тому же изо рта вылетали (точнее, выползали) только китайские слова. И все же это был не девятнадцатый век – Це-Це осознал это, подняв глаза к потолку. Прямо над ним вращался достаточно современный вентилятор, производя достаточно современный тягостный технический стрекот. Тени от кружащихся лопастей скользили по зеленоватому пространству.
Це-Це лег на спину и стал рассматривать вентилятор. Через некоторое время ему показалось, что вращение лопастей ускорилось, стрекот стал громче – вентилятор словно бы снижался, надвигаясь на обездвиженного Цыганского Царя.
Ветер, производимый вентилятором, сделался сильным – волосы на голове у Це-Це заметались, а цилиндр его соседа по циновке вспорхнул и улетел в угол комнаты. Китаянка закрыла лицо рукавом, но ткань рукава металась и громко хрустела под ветром. Це-Це скосил глаза на господина в сюртуке: бакенбарды на щеках господина шевелились по лицу лежащего, но их обладатель лежал как мертвый, лишь слегка нахмурив брови и поджав губы.
Тягучая, сонная паника овладела Цыганским Царем: он представил, что вентилятор сейчас доберется до него, рассечет в клочья и размечет эти клочья по углам, как только что разметал волокна опиумного дыма. Це-Це понимал, что надо срочно откатиться в сторону, вскочить, бежать. Но не мог шевельнуться. Нелепая гибель казалась неминуемой.
Внезапно господин в сюртуке схватил с пола свою трость и поднял ее над собой, устремив набалдашник в форме змеи в эпицентр вентилятора.
– Возвращайся туда, откуда пришел! – громким и властным голосом произнес господин, обращаясь, видимо, к вентилятору. – Ты слышишь меня, ангел? Я приказываю тебе вернуться туда, откуда ты пришел!
Вентилятор тут же стал уменьшаться, словно бы втягиваясь обратно в зеленоватый неровный ландшафт потолка, через секунду он уже был крошечным жужжащим колесиком, а еще через секунду исчез, всосавшись в центральную точку потолка. Ветер сник, воздух сделался неподвижным и тихим. На потолке не осталось ни следа от вентилятора – только трещины и сырые пятна.