Господин в сюртуке привстал на локтях, а затем принял сидячее положение: он сидел мешком, сюртук коробился на нем, а сам он тер свой потный лоб пятерней, словно пытаясь пробудиться.
– Ангелы… – ворчливо бурчал он себе под нос. – Ангелы… Наглая братия! Борзеют, пока не отведают палки…
Он еще раз погрозил потолку тростью, затем звонко отбросил ее и снова упал на циновку. Китайская бабка уже готовила ему очередную трубку опиума, склонившись над маленькой жаровней…
Яна и Царь уснули в полдень, а проснулись в красном свете заката. Кровавые отблески низкого солнца лежали на скалах, а тени сделались четкими и длинными. Следовало возвращаться в лагерь, чтобы успеть до темноты. Снова они ползли по скользким скалам над речкой, теперь уже в обратном направлении. Когда подходили к лагерю, от солнца осталась драная алая нить, зацепившаяся за черно-синее облако.
Проходя мимо огорода, где эльфы пестовали кое-какие овощи, они увидели сторожа, что сидел в полутьме, прислонившись спиной к дереву. Этот сторож огорода – крупный, кособокий эльф – почти не умел говорить, но всегда улыбался им, когда они шли краем огорода, показывая свои большие, но не слишком роскошные зубы. Проходя мимо дерева, под которым сидел сторож, Це-Це произнес эльфийское приветствие, но сторож не ответил. Нечто в его позе насторожило Яну.
Она наклонилась и тряхнула кособокого за плечо. Тот повалился навзничь, блеснув своими большими зубами. Сторож был мертв. Они осветили его лучом фонарика (у Яны имелся фонарик, который она скрывала от эльфов).
Сторожа застрелили, причем это была не стрела, пущенная из лука. Конкретный огнестрел: пуля прошла насквозь и ушла в ствол дерева. Царь и Яна переглянулись и осторожно вступили на территорию лагеря. Везде валялись убитые эльфы – некоторые мертвецы сжимали в руках луки, но, судя по всему, их атаковали внезапно, и они не успели дать отпор нападавшим. Кровь блестела на земле и телах. Живых не было. Видимо, никто не уцелел. Они подошли к шатру Гэндальфа, что мрачным конусом чернел в тени скалы. Вошли внутрь, ожидая увидеть труп волшебника. Но волшебника они там не нашли.
Никогда раньше они не вступали внутрь этого шатра. Гэндальф никому не разрешал входить в его конусообразное жилище. В свете фонарика видно было, что неведомые гости перевернули все вверх дном. Видимо, что-то искали. Волшебник, как хорошо знала Яна, отличался аккуратностью и не обременял себя лишним вещами – все его пожитки умещались в одном рюкзаке. Теперь этот рюкзак лежал у их ног, а его содержимое вытрясли и расшвыряли по пространству шатра. Це-Це поднял рюкзак – его не только опорожнили, но и распороли по швам – искали нечто, что могло быть зашито в подкладку.
Магическую рукописную книгу, которую так любил читать Гэндальф, также растерзали – переплет был оторван и вспорот, страницы с красноватыми буквами разлетелись по всему шатру. Крови нигде не было, хотя создавалось впечатление, что здесь зарезали курицу, – мелкие белые перья из распоротой подушки порхали над землей. Походная койка мага была перевернута.
– Они похитили его, – сказала Яна. – Всех убили, а его забрали с собой. Им нужен был только он.
– Кто это сделал? Кто «они»? – спросил Цыганский Царь.
Яна не ответила. Держа перед собой светящийся фонарик, она внимательно смотрела на фотографию, которая была булавкой приколота к ткани шатра как раз над койкой, где спал маг.
Фотография, видимо, была вырезана из какого-то журнала советских времен – на ней совершенно лысый человек с пышными усами, в костюме и при галстуке смотрел в камеру крупными, прозрачными, янтарными глазами. В каждой руке он держал по одинаковому запеленатому младенцу. Несмотря на то, что его усы полностью закрывали собой рот, видно было, что под усами он улыбается, а глаза его блестели гордой радостью.
Фотографию вырезали вместе с подписью, и она гласила: «Выдающийся мультипликатор празднует рождение двойни».
Яна смотрела на фотографию пристальным неподвижным взглядом.
– Двусмысленная шуточка советских времен, – сказал Це-Це, имея в виду подпись.
– Двусмысленная… – повторила Яна словно под гипнозом. Она протянула руки и коснулась кончиком пальца сначала одного младенца, затем другого. – Два смысла… Два вместо одного.
Она отцепила журнальную вырезку от брезентовой ткани, повертела в руках, перевернула. На обороте можно было ознакомиться с кусочком статьи, повествующей об агрессивной политике США в отношении суверенного государства Чили.
– Переворот в Чили. Тысяча девятьсот семьдесят третий год. Именно из-за этого меня к нему магнитило… Он тоже разлученный близнец, как и я.
– Ты – разлученный близнец? – изумленно спросил Це-Це.
– Да, у меня есть сестра. Ее тоже похитили, точнее, она сама похитила себя. Теперь живет за границей, иногда присылает нам с мамой деньги.
– Деньги? Бумажные деньги? – Це-Це никак не мог стряхнуть с себя оторопь.
– К сожалению, не золотые пиастры. Просто евро.
Вспомнив о деньгах, они перешли в галерею пещер Смауга. На чахлых россыпях монет лежали несколько убитых эльфов. Их лица казались удивленными, в ладонях они сжимали пригоршни монет.
– Значит, ты из-за этого полюбила меня? Из-за моего имени? – спросил Це-Це.
– Да, из-за имени. Вначале мне понравилось твое имя, потом – ты сам.
– А мне мое имя всегда казалось нелепым, напыщенным… Я всегда стыдился его, – бормотал Це-Це.
– Ну и зря. Имена не даются просто так. Именно это мистика, мистер. Нам не стоит здесь оставаться.
Глава тридцать седьмаяВертолетики
Существует звонкая фраза «Историю пишут победители». Так оно и есть. Но побежденные тоже не сидят без дела, если их не стерли в прах. Они пишут романы, подобные тому, который вы держите в руках, любезный читатель, хотя, возможно, у вас не руки, а золотые щупальца или коралловые ветви, – в таком случае нам ничего другого не остается, как только принести вам наши искренние извинения за необдуманное употребление слова «руки».
Великое Поражение награждает пораженных свободой, однако это свобода такого свойства, что не совсем ясно, как ею можно воспользоваться в тесной земной юдоли, – разве что написать сгоряча запутанный авантюрный роман, в котором неряшество и кропотливость сольются воедино. Кто истинные герои нашего романа? Их двое – мальчик и девочка, как в настоящей сказке.
Зовут их Тедди Совецкий и Яна Синельникова, они не брат и сестра, не возлюбленная пара, более того, они до сих пор не повстречали друг друга на страницах нашего повествования. И мы не станем обещать вам, золотой читатель и коралловая читательница, что эта встреча вообще состоится. К тому же некоторая сложность состоит в том, что, будучи главными героями нашего романа, Яна и Тедди не вполне подпадают под определение acting characters.
Они вполне герои, но не вполне «действующие лица» – они (по сравнению с другими персонажами романа) почти не совершают действий, что же касается их лиц, то не станем отрицать, что эти лица скрыты особыми туманцами, о которых мы особенно позаботились, и вам никогда не развеять этих робких облачных скоплений – да, да, мы к вам обращаемся, драгоценные и кораллово-золотые читатели-листатели.
А впрочем, если уж совсем честно, мы не совсем к вам обращаемся, а, скорее, друг к другу, потому как данный роман – это нечто вроде тайного обмена письмами – любовными посланиями, конечно же. Какими же еще, если не любовными? Письмами счастья, что ли? Нет, тут собраны не иначе как любовные письма, превращенные в неряшливо-кропотливый авантюрный роман. Кто же обменивается здесь любовными посланиями?
Мы обмениваемся, авторы романа. А кто авторы данного романа? Их (точнее, нас) тоже двое, не мальчик и девочка, а две девочки – мы уже известны вам, надеемся, под именами Рэйчел Марблтон и Эсти Фрост: именно эти имена мы собираемся начертать на титульном листе нашего романа.
Вот мы и открылись вам, кораллово-золотые, да и глупо говорить о какой-либо закрытости в сей миг, когда мы сидим совершенно голые на горячем песке, под сенью умопомрачительных и великолепных зонтов, а вокруг нас еще множество совершенно нагих людей предаются безоглядным и бесстыдным совокуплениям.
Мы находимся в эпицентре оргии, но, как любил говорить американский исследователь ЛСД Джон Лилли, «в центре циклона тихо и спокойно» – так же тихо и спокойно в тени нашего зонта, хотя он и соприкасается своими волнистыми краями с краями соседних зонтов, которые дают тень и прибежище для необузданных стонов, для раздробленных криков о всемогуществе секса: мы видим, как изящные девичьи пальцы, оборудованные изогнутыми коготками, процарапывают влажную спину мужчины, явно не принадлежащего к белокожей расе. Мы видим румяную молодую даму в перламутровых очках, которую исследуют три фаллоса одновременно. Мы созерцаем почти чепменовскую вязанку из пяти девушек, которые пришли к выводу, что не существует различий между хохотом и стоном. Мы наблюдаем за поразительно быстрыми, но в то же время отточенными действиями юного китайца, чей язык (язык многообещающего художника) с такой молниеносностью облизывает одну морскую улитку за другой, что не остается никаких сомнений в том, что этот дамский угодник, затянутый в гладкую желтую кожу, прошел должную выучку в горном монастыре.
Мы – на Острове Любви, и здесь мы пишем наш роман, передавая друг другу зеленые и желтые сафьяновые блокноты. Некоторые злые (но страстные и влажные) языки лепечут, что мы затеяли писание данного романа, чтобы отгородиться от величественной оргии, что денно и нощно закипает у наших ног, как закипала пена близ изогнутых пальцев Венеры. Мы заслонились от всевластной оргии хрупким забором, обернутым в зеленый и желтый сафьян, и все же мы пишем не в отдалении, мы постоянно и плотно окружены оргиастическим вихрем – мы хитрые и ученые девчата, мы начитались трактатов Ши Тао, мы внимательнейшим образом изучили небольшую книгу, написанную этой плотной китаянкой и озаглавленную достойно и просто –