В глубине этой комнаты, в углу, куда обрушивался особенно яркий солнечный поток, Цыганского Царя поджидали два неодушевленных объекта, и оба слишком болезненно ему были знакомы. Эти две вещи никогда прежде не охватывал он единым взором, он никогда еще не наблюдал их в одном пространстве, но оба предмета сыграли, как ему казалось, роль проводников, роль немых сталкеров, которые осторожно и мрачно сопровождали его на кратких участках его непонятного пути, петляющего между таборами и монастырями.
Он не смог не узнать их сразу и решительно, хотя его мозг пребывал в глубоком оцепенении, что и неудивительно, если иметь в виду описанные события.
Овальный антикварный стол из темного дерева – тот самый, который они с Фролом и Августом так упорно влачили сквозь бутафорский ад неподвижного Курчатовского института, – скромно стоял в углу комнаты, высвеченный солнцем до последнего древесного волоконца. На плоской овальной спине этого четвероногого неживого существа лежал желтый чемоданчик из Республики Радости.
С тех пор как из него вытрясли все деньги, низвергнув их в пламя костра, чемоданчик часто попадался Цыганскому Царю в лагере эльфов: вечно он где-то ошивался, никому не нужный, часто распахнутый, а иногда наполовину заполненный сушеными грибами.
Теперь чемоданчик был заперт на ключ, в связи с чем этот неодушевленный парень приобрел замкнутое и надменное выражение своего сияющего лица – сияющего, потому что именно замок чемоданчика казался его лицом, маленьким и медным, ярко вспыхнувшим в солнечном луче.
Це-Це приподнял запертый чемоданчик – тот оказался настолько тяжелым, что Царь едва удержал его в руке.
Вдвоем эти неживые ребята составляли нечто вроде кентавра, и Це-Це не обрадовался встрече с этим вещевым кентавром. Если бы не заоблачная тяжесть чемоданчика, можно было бы предположить, что его наполнили медом, – во всяком случае, он представлял собой нечто привлекательное с точки зрения ос – четыре осы обследовали его поверхность.
Це-Це выдвинул единственный ящик овального стола – на дне этого ящика лежала открытка, которую он сам туда положил в Харькове. На открытке воспроизводилась японская цветная гравюра – станция на дороге в Эдо.
Станция лежала среди снегов под серым дымчатым небом, где одиноко висело крошечное розовое солнце. Це-Це подумал, какая изысканная печаль содержится в этом маленьком солнце – чтобы подчеркнуть заброшенность озябшей станции, художник сделал солнце более далеким, чем оно есть в действительности, – в мире заснеженной неприкаянности, где окоченел бы от скорби сам Кай Неприкаянный, конунг всех бесприютных, солнце равнодушно удалилось от Земли и превратилось в одинокую розовую звезду, хрупко проступающую сквозь холодный туман. Захотелось сложить хокку:
Маленькое розовое солнце зимой
Трудна и скучна дорога в столицу
Станция в снегу.
Це-Це не практиковался в качестве поэта, тем не менее ему доставил наслаждение звук «ц», организующий смысловое пространство длинного хокку, поскольку три слова, обогащенные этим звуком (солнце, столица, станция), создавали ощущение пути, пронизанного безрадостным и любимым пафосом. Все же звук «ц» был ему как родной в силу избранного прозвища – порой он чувствовал себя ядовитой мухой и ценным витамином одновременно.
Затем он провел пальцем по глянцевой поверхности открытки, и крошечное розовое солнце исчезло. Оно не было частью изображения. Оно не было даже солнцем – это была засохшая микрокапля крови, брызга, скорее всего, проистекшая из тела убитого кинорежиссера Прыгунина. Це-Це помнил, как его мертвое окровавленное тело лежало на этом столе…
Царь снова взглянул на желтый чемоданчик. Уже не четыре, а восемь ос путешествовали по его поверхности.
– Осы любят золото, – прозвучал за спиной Це-Це чей-то голос, как показалось, со скандинавским акцентом.
Царь обернулся. На него в упор смотрели светлые голубые глаза. Рослый, по всей видимости, швед смотрел на него – во всяком случае, в сознании при взгляде на этого человека сразу же возникало слово «швед». Белые волосы, богатырское сложение викинга, широкая улыбка, потемневшее от загара лицо, чья смуглость подчеркивала северную светоносность очей.
– Снорри Стурлусон, – представился викинг, пожимая руку Це-Це, после чего прибавил загадочно: – Добро пожаловать домой, брат.
Це-Це не успел ничего сказать в ответ, а Снорри Стурлусон уже повернулся к нему своей широкой спиной и исчез в коридоре. Цыганский Царь потянулся было за ним, но ему было не успеть за быстроногим шведом: попытка быстрой ходьбы обернулась приступом головокружения. Долгий химический обморок давал о себе знать. Царю пришлось некоторое время посидеть в массивном кубическом кресле, словно бы сотканном из окаменевшего ковра. После чего он продолжил обследование дома.
Окна коридора выходили в другую сторону, нежели окна комнат. Отсюда открывался вид на травянистое футбольное поле: в центре поля стоял пестрый вертолет, а рядом с вертолетом – двое мужчин, погруженных, видимо, в обсуждение технических свойств летающей машины.
«Пилот и механик», – подумал Це-Це об этих освещенных закатным солнцем фигурках.
И ему остро захотелось присоединиться к беседующим, чинно поддержать самцовский базар о технических деталях… Заодно что-нибудь разведать о том, какая, собственно, складывается ситуация.
Он торопливо спустился по роскошной, но сильно скрипучей лестнице, украшенной резными львами и змеями. В нижнем холле поблескивали по углам две китайские вазы в человеческий рост, но Це-Це не стал рассматривать узоры на вазах – он быстро вышел на воздух. Входные двери виллы были распахнуты в сторону сияющего поля, где особенно ярко сиял вертолет, – солнце пышно прощалось с парком.
Двое, что беседовали возле вертолета, уже закончили свой разговор и шли по траве в сторону дома. Один на ходу вытирал руки тряпицей, другой что-то говорил, блестя очками. Они приблизились, и Це-Це окаменел от ужаса. Прямо на него по траве футбольного поля шел покойный кинорежиссер Кирилл Прыгунин, погибший в Харькове на глазах Цыганского Царя.
– Воскресли? Как себя чувствуем? – заботливо спросил воскресший кинорежиссер, глядя прямо в глаза Цыганскому Царю сквозь блеск своих очков. – Не узнаете меня? Мы с вами долго жили бок о бок, но все не было случая пообщаться. Но все исправимо…
Цыганскому Царю показалось, что говорящий сейчас прибавит «очень и очень исправимо», но вместо этого очкарик скромно улыбнулся и произнес:
– Я Гэндальф. Точнее, под таким именем я был вам представлен. Полагаю, во тьме леса вы не смогли разглядеть мое лицо, тем более я там оброс бородой и волосьями до такого безобразия, что неловко было показаться без капюшона, надвинутого на самый нос. Согласитесь, приятно вернуться в лоно цивилизации, побриться, принять ванну… Вот, я обрел вновь более или менее городской облик, и теперь вы можете оценить сходство… Мое сходство с покойным братом Кириллом. Вы его, думаю, помните? А мое урожденное имя – Мефодий Прыгунин. Мне никогда не нравилось это нелепое имя, к тому же его придумали мои родители, которые предпочли отказаться от меня и передать на воспитание другим людям. Когда-нибудь у камелька я расскажу вам эту историю… В общем, не приходится удивляться, что я всегда избегал своего настоящего имени и склонялся к именам сугубо вымышленным. Ношу временами даже имена популярных литературных героев – из соображений удобства и практической выгоды, разумеется. Романтизм и сказочность суть вещи весьма практические. Вы меня можете понять лучше, чем кто-либо другой, вы ведь тоже никогда не любили своего настоящего имени и поэтому назвались фантастическим прозвищем. Вам хотелось чего-нибудь невозможного, немыслимого, оттого вы и придумали Цыганского Царя, ведь всем известно, что цыгане живут без царя в голове. Остроумно подошли к вопросу, с огонечком, я всесторонне одобряю изобретенную вами кличку, господин Яросвет Близнецов.
Це-Це вздрогнул. Его редко называли этим именем, хотя именно это имя досталось ему при рождении и до сих пор значилось в его паспорте.
– Мне всегда казалось это имя таким претенциозным… пошлым… даже напыщенным, – произнес он с некоторым трудом. – Я своих родителей не знал… И, кажется, никто их не знал, но один человек сказал мне, что они были цыганами. Возможно, мое имя придумали в детском доме, не знаю.
– А между тем очень интересное и замечательное имя, – прищурился Мефодий. – И это имя играет в вашей судьбе значительную роль, хоть вы и скрываете его. Последнее время, как вы могли заметить, нешуточная каша заварилась вокруг темы близнецов, а тут вдруг в эту кипящую кашу падает откуда ни возьмись серебряная, можно сказать, ложечка по фамилии Близнецов – не странно ли? Меня окрыляет, с вашего позволения, тот факт, что, отказавшись от настоящего имени, вы все же не отказались от звука «ц», столь важного для слова «близнец». Напротив, вы удвоили этот звук. Но вы – не близнец и не двойняшка. Вы – одинокое и нерасщепляемое дитя. И все же ваше неожиданное участие в игре делает вас значительной фигурой в глазах таких разлученных близнецов, как я и Яна.
Девушка полюбила вас из-за вашего имени, которое кто-то произнес в Курчатнике во время заполнения фиктивных документов. В тот день, когда погиб мой брат, она отправила мне письмо из Харькова старомодной почтой. В конверт она вложила обрывок клетчатого листа с единственной фразой: «Я – рассвет близнецов». Так она расшифровала ваше имя, дорогой Яросвет, и в этом имени ей почудилась надежда. Может, не почудилась? Может, в вас и в самом деле скрывается надежда для таких, как мы с Яной. Только расшифровки имени могут быть разными. Я бы предложил более реалистичную – не «я – рассвет близнецов», а, скорее, «ярый свет близнецов» или «ярость близнецов». Как вам такая версия? А впрочем, вас пошатывает. Надо бы вам подкрепиться. Поговорим после. Зван, отведи брата в трапезную.
Человек, которого называли Званом (это он вытирал руки тряпицей), улыбнулся и кивком пригласил Це-Це следовать за ним. Мефодий исчез так же незаметно, как умел исчезать его брат.