Общественное недовольство готово было прорваться по любому поводу. 18 июня в Ростове-на-Дону проходила пропагандистская акция по случаю сбора средств для «Займа свободы». Но развитие событий предопределил слух (возможно, пущенный большевиками) о том, что собранные драгоценности и деньги «буржуи» собираются умыкнуть. Реакция оказалась характерной: часть солдат ворвалась в банк, чтобы охранять опечатанные пожертвования. Тем временем перед зданием банка толпы солдат под звуки «Марсельезы» учинили настоящий погром. Пронесся слух, что на следующий день произойдет раздел капиталов и имущества «буржуев». Ростовские события показали, что искра подозрения к эксплуататорам способна в любое время зажечь пожар бунта.
Немногие замечали, что звать в бой во имя будущего «безвоенного» мира нелепо. Проще вообще не воевать – именно так мог рассуждать обычный солдат. Один из публицистов писал:
Людям, идущим на смерть, нельзя говорить: «Ступайте, но помните, что ваш подвиг полезен лишь постольку, поскольку…» Только в каком-то моральном и политическом ослеплении можно этого не понимать. Лишь игнорируя все свойства человеческой души, можно требовать от людей высших жертв и в то же время убеждать их в том, что, строго говоря, эти жертвы бесполезны[80].
Тем не менее социалистические политики следовали именно такой логике.
Между тем общественная истерия находила свое естественное – гендерное – воплощение. По некоторым уездным городам Тверской губернии прокатилась волна бабьих бунтов, связанных с распределением продовольствия. В Уфе в начале мая власти всерьез опасались «беспорядков на продовольственной почве» в связи с намечаемым митингом солдаток. В этом же месяце в Казани солдатки прошлись по городу с флагами и плакатами, требуя улучшения своего положения. Они требовали сахара и белого хлеба. Большевистские агитаторы, смекнув, что известного рода лозунгами и посулами можно успешно воздействовать на определенные категории трудящихся, зачастили к солдаткам. Так, в Минске они ухитрились поставить под свой контроль комитет городской думы, занимавшийся выдачей им специальных пайков, а затем организовали специальные справочные столы, которые использовали также в собственных агитационных интересах. Примечательно, что здесь в середине июня в связи с сокращением размеров пайка взбунтовались женщины-беженки, милиция оказалась не в состоянии успокоить «разъяренных баб». В результате местные власти вынуждены были сохранить старые нормы распределения продуктов. Нечто подобное произошло и в Москве. В Архангельске среди заводских работниц распространялись слухи, что за вступление в партию большевиков «будто бы выдают ситец». Были и более впечатляющие случаи. В июне из Юрьева Лифляндской губернии сообщали, что под влиянием большевистской агитации в городскую продовольственную комиссию ворвались 30 женщин во главе с бывшей содержательницей публичных домов и потребовали выдачи сахара, после чего приступили к самочинным обыскам у частных лиц. А когда власти попытались воспрепятствовать этому, местный Совет вынес постановление об аресте городского головы и эстляндского губернского комиссара. Нечто подобное происходило и в ряде других мест. Самозваные «вожди пролетарских масс» апеллировали к общественной истерии, хотя Ленин не уставал твердить об опоре на «классовую сознательность» самых «передовых» рабочих.
17 июня журнал «Огонек» опубликовал стихотворение Г. Иванова:
Снова янтарны и алы
Плывут облака,
Снова сижу я усталый,
И в сердце – тоска.
Очередной удар по иллюзиям меньшевиков и эсеров был нанесен в июле 1917 года. Россия взялась продолжать войну под лозунгом «мир без аннексий и контрибуций», что само по себе являлось нелепостью. Когда С. Г. Пушкарев, будущий известный историк, только что окончив университет, в начале июня 1917 года решил записаться добровольцем в армию, его желание было воспринято воинскими чинами с великим недоумением. Оказалось, что в учебной роте занятия почти не ведутся, но зато свободно пропагандируются ленинские идеи о ненужности «империалистической» войны и обещание «дать землю». Воевать хотели лишь отчаявшиеся одиночки, сбивавшиеся в малочисленные «батальоны смерти». Заявление А. Ф. Керенского о том, что «необходимо наступление и борьба с анархией» и что завоевания революции «поставлены на карту», пропадали в гуле антивоенных голосов. Еще менее были понятны крестьянам, одетым в солдатские шинели, слова о том, что «весь мир будет презирать не только нас, но и идеи социализма, во имя которых мы совершили революцию». Керенский апеллировал к воображаемым гражданам, которых в условиях недавнего российского самовластья попросту не могло быть.
К тому времени в Европе также усилилось недовольство войной. В мае – июне 1917 года французская армия пережила так называемый кризис неповиновения. Писали, что недовольством было охвачено до 2/3 французских дивизий. Один из самых осведомленных французских политических наблюдателей А. Ферри отмечал: «Мы идем к миру через революцию». В июне взбунтовалась часть солдат русского экспедиционного корпуса во Франции, при их подавлении были убитые и раненые. Во Франции пацифистов в шинелях расстреливали, в России их старались не замечать.
В день начала наступления – 18 июня – Керенский обратился к войскам с воззванием:
…Веря в братство народов, демократия русская обратилась ко всем воюющим странам с пламенным призывом прекратить войну и заключить честный, для всех необходимый мир. Однако в ответ… противник позвал нас к измене: австро-германцы предложили России сепаратный мир и, пытаясь усыпить нашу бдительность братанием, бросили свои силы на наших союзников… Отечество в опасности! Свободе и революции грозит гибель… Поэтому в полном сознании великой ответственности перед отечеством я от имени свободного народа и его Временного Правительства призываю армии, укрепленные силой и духом революции, перейти в наступление. Пусть противник не торжествует до времени над нами победы; пусть все народы знают, что не по слабости говорим мы о мире; пусть знают, что свобода увеличила нашу мощь. Офицеры и солдаты! Знайте, что вся Россия благословляет Вас на ратный подвиг во имя свободы, во имя светлого будущего Родины, во имя прочного и честного мира. Приказываю вам: Вперед!
19 июня сторонники правительства «социалистической войны» организовали в Михайловском театре «Митинг победы». В верхах намеревались присвоить отличившимся в наступлении частям почетные звания «полк 18 июня» и вручать им красные знамена. Л. Г. Корнилов, будущий белый генерал, судя по газетным сообщениям, заверял А. Ф. Керенского: «Под этим красным знаменем армия пойдет вперед и исполнит свой долг». Разворачивалось движение ударников, из которых формировались «батальоны смерти». Среди них было много идеалистов, но встречались и «революционные карьеристы». Одним из последних был капитан М. А. Муравьев – будущий большевистский военачальник. Этот человек с неустойчивой психикой отличился по части истребления «контрреволюционеров».
В некоторых частях солдаты ответили на начало наступления акциями протеста. Так, на Северном фронте пришлось оказать «вооруженное воздействие» на несколько полков, не желавших идти в наступление: было арестовано 43 зачинщика и обезоружено около 3 тысяч солдат. В 5‑й армии волнения продолжались около месяца, охватив свыше 50 полков. 25 июня против восставших было направлено десять кавалерийских и казачьих полков с артиллерией и броневиками. На подавление восстания ушло три дня. К концу июня только в 13‑м армейском корпусе было арестовано до 6 тысяч солдат и 10 офицеров. В назидание другим был расформирован 127‑й пехотный Путивльский полк, десятерых активистов арестовали и отдали под суд. В ряде случаев солдаты соглашались пойти в наступление только после обстрела собственной артиллерией.
Солдаты выдвигали условия, при которых готовы были выполнять приказы. Так, депутация из членов комитета одной пехотной дивизии выдвинула ультиматум: отвести их в резерв, иначе за последствия они не ручались. Другие солдаты выдвигали более решительные условия: «дивизия в наступление не пойдет до тех пор, пока союзники не примут условий мира, провозглашенных русской революционной демократией: мир без аннексий и контрибуций». Это сочеталось с требованием немедленного перехода власти к Советам. Стихийно-протестные эмоции неуклонно перерастали в «политику».
Между тем обывателя беспокоили «домашние» неурядицы. В июле сатирический журнал поместил такие стихи:
Минуты зноя длительны и жутки,
Обуглится земля, испепелив сердца,
Кровавое перо на шляпе проститутки,
Как ярый знак безумья и конца.
ВПЕРЕД, В НАСТУПЛЕНИЕ?
В сущности, наступление русских войск потеряло всякий смысл еще до своего начала. Дело в том, что начавшееся 9 апреля (н. ст.) 1917 года на западном фронте наступление, известное как «бойня Нивеля» (по имени верховного главнокомандующего Р. Ж. Нивеля), захлебнулось. Убитых и раненых у французов оказалось 180 тысяч, у англичан – 160 тысяч, у немцев вдвое меньше. Тем временем российское командование готовило к наступлению армию, в боеспособность которой не верило. Еще 25 апреля А. А. Брусилов признавал, что войска «во многих отношениях теперь мало способны к наступлению», однако надеялся, что «с Божией помощью все хорошо кончится». Союзники на Бога не надеялись. В июле французский военный представитель сообщал в Париж, что в одной из бесед Брусилов признал, что, если война затянется до зимы, выполнять союзный долг российская армия будет не в состоянии[81].
Англичане также сомневались в успехе русских войск. «То, что происходит в Киеве и на железной дороге, не обещает ничего хорошего для грядущего наступления, – записывал в дневнике А. Нокс. – На вокзале в Киеве постоянно полно солдат, которые должны были находиться на фронте». Ненормальность ситуации была очевидна. Тем не менее А. А. Брусилов упорно убеждал А. Ф. Керенского, что поскольку его, Брусилова, имя стало «синонимом наступления», его назначение на пост Верховного главнокомандующего «автоматически будет вдохновлять войска на всех фронтах». Керенский, как всякий неуверенный в себе начальник, склонен был принима