Создавалось впечатление, что ходом совещания правят эмоции, особенно в речах представителей нерусских народов. Их выступления отличались особой плаксивостью. Впрочем, жаловались «на все» и негодовали «против всего» едва ли не все выступавшие. Положение выглядело безнадежным.
Итог Демократического совещания был парадоксален: с одной стороны, большинство делегатов голосовали за коалицию с буржуазией, с другой – то же большинство проголосовало вслед за тем за коалицию без кадетов – главной, как считалось, буржуазной партии. Возникла патовая ситуация. «Демократическое совещание село в лужу», – констатировали консервативно настроенные граждане, отмечая, что оно ухитрилось в течение часа принять два взаимоисключающих документа[93]. Москвич Н. П. Окунев добавил: «Получилось что-то нелепое, несуразное: договорились до коалиции с буржуазией, но без кадетов». «Директории», временно замещавшей распавшееся правительство, оставалось лишь гадать, с кем создавать пресловутую коалицию.
Присутствовавшие с нервным нетерпением ожидали речи Троцкого. На сей раз он говорил без обычного пафоса, обратив внимание на то, что министры, вместо ожидаемых отчетов, «пожелали дать нам советы». Троцкого перебивали, не давали говорить, раздавались возгласы: «Ложь!», «Довольно!», «Вон!» Он спокойно выдерживал паузы, возобновлял аргументацию и резюмировал:
Надежда на то, что в эпоху высокоразвитого мирового капитала, когда классовые страсти напряжены до высшей степени и когда пролетариат русский, несмотря на свою молодость, является классом высшей концентрации революционной энергии, ожидать возрождения буржуазной демократии – значит создавать самую великую утопию, которая когда-либо была создана.
Кадетская пресса прокомментировала ход Демократического совещания скорее с горечью, нежели со злорадством: «Такая бестолочь и неразбериха во всем. Нигде не чувствуется деловитости». В общем, Демократическое совещание «экзамен не выдержало». Правосоциалистический «День» также был далек от оптимизма: «Моментами… казалось, что всем собранием овладело чувство бессознательного фатализма». При этом сравнивались прекрасно организованная работа Государственного совещания с «беспорядком», царившим на заседаниях сторонников демократии. Изумляли результаты голосования по вопросу о власти. «Демократия как бы говорит, что пусть кто-то другой решит за нее вопрос об этом», – писала кадетская «Речь» 20 сентября. «Демократическое совещание закончилось полным крахом и банкротством, проявив только разногласие, готовое перейти в грызню», – считал М. М. Богословский. А ставший со временем знаменитым матрос А. Г. Железняков, критикуя Демократическое совещание, предлагал расторгнуть тайные дипломатические договоры, передать все средства производства рабочим, а землю – крестьянам.
Казалось, что «спас» Демократическое совещание И. Г. Церетели. «Когда демократия раскололась на совещании… Церетели покачал головой и кое-как склеил разорвавшиеся части», – утверждала правосоциалистическая газета. Беда в том, что «склеить демократию» не означало «склеить» Россию – она уже была безнадежно расколота. «Как будет орган, раздираемый изнутри непримиримыми противоречиями… органом, контролирующим правительство?» – таким вопросом задавались многие. «…Безумная война, которая никак не может кончиться, и общее безумие, корысть и ненависть, и погромы в Тамбове, Козлове, Ташкенте, – а там наверху, в Демократическом совещании, весь этот ужас безнадежно покрывается словами, словами и словами», – так виделся итог совещания на фронте[94].
Реальный финал Демократического совещания последовал в ночь с 23 на 24 сентября 1917 года. Троцкий объявил, что большевики уходят. Большевистский публицист прокомментировал его заявление так: «…Вместе с волнами его голоса распространялась изо дня в день по Смольному стихия побеждающей революции». «Браво, Троцкий!» – заявил Ленин.
30 сентября 1917 года М. О. Гершензон писал Н. А. Бердяеву:
…Я думаю, что лучшие люди России разделились на две партии: партию сердца и партию идеи, идеологии; одним больно за живого человека, за нуждающихся и обремененных, другим – тебе в том числе – за государственность, за целость и мощь России… К обоим лагерям примкнули корыстные, дурные, – к Ленину – жадные, ищущие урвать себе клочок «счастья», к Струве и тебе – ищущие вернуть ранее завоеванное «счастье», промышленники и землевладельцы. Рабочие и крестьяне грабят Россию во имя личности, Рябушинский и Львов – во имя национальных ценностей!
В революционной демократии, которая вольно или невольно покрывала все это, люди не ощущали практической необходимости. Между тем Демократическое совещание породило еще один бесполезный институт – Предпарламент. Векторы эмоциональных устремлений культурных «верхов» и «низов» оказались разнонаправленными. Символично, что 25 октября 1917 года, в день захвата большевиками власти, в правосоциалистической газете меньшевик А. Н. Потресов заметил, что персонажам российского предпарламента история «обеспечит бессмертие комизма».
ЛЕВЫЙ МАРШ ИЛИ ПОГРОМНАЯ СТИХИЯ?
Некогда Ленин связывал ритм революции с «мерной поступью железных батальонов пролетариата». Происходило нечто иное. Сентябрь и октябрь сделались наиболее нервными, беспокойными и хаотичными месяцами революции.
Больным местом народного хозяйства оставалась инфраструктура, прежде всего железные дороги – именно с их проблемами связаны тяготы военных лет. Нельзя сказать, что в верхах этого не понимали. Еще в апреле новый министр путей сообщения Н. В. Некрасов пригласил Г. В. Плеханова возглавить комиссию по улучшению положения железнодорожников, а 27 мая издал документ, предусматривавший участие профсоюзов в управлении дорогами. Это была невиданная даже по тем временам мера. Справа этот циркуляр сравнивали с Приказом № 1. Впрочем, пронырливого Некрасова не любили даже однопартийцы-кадеты; похоже, у него не оставалось выбора. На посту министра он вел себя амбициозно и независимо: однажды его возмутило обращение предпринимателей, недовольных расследованием взятки «на какой-то южной железной дороге».
Конечно, для общественного недовольства было множество объективных причин, однако таковые в России воспринимаются «субъективно». Еще в мае 1917 года министр финансов А. И. Шингарев сетовал, что «некоторые у нас забыли, что надо платить налоги». Он отмечал, что теперь, когда жалованье солдатам увеличено с 5 руб. до 7 руб. 50 коп., требуется 500 млн руб. дополнительных расходов. Повышение жалованья почтово-телеграфным служащим обойдется в 150 млн руб., железнодорожным служащим – в 350 млн, народным учителям – в 40 млн. Прибавка на дороговизну чиновникам составит 150 млн, повышение пенсий – еще 70–80 млн. А повышение окладов рабочим на частных предприятиях обошлось в 1,2 млрд руб. Однако люди, оказавшиеся на грани физического выживания, подобные доводы воспринимали по-своему: если речь идет о миллионах, значит, денег у правительства еще много.
Тем временем как среди рабочих, так и среди промышленников росло убеждение: их обирает противоположная сторона. Общественность, со своей стороны, упрекала в классовом эгоизме не только буржуазию, но и рабочих. Это было верно лишь отчасти: предприниматели вынуждены были закрывать убыточные предприятия, а отдельные категории рабочих добивались взвинчивания заработной платы. Но в целом тогдашние пролетарии не могли быть удовлетворены своим положением. Согласно данным самих промышленников, неквалифицированные рабочие-мужчины в феврале – марте 1917 года зарабатывали 2,25–3,5 руб. в день, причем их положение постоянно ухудшалось. Даже «буржуи» соглашались, что жить на три рубля в день «является уже делом чрезвычайной изобретательности». А представители пролетариев заявляли, что «инфляция страшная, и семейный человек не может жить на 3,35 руб.».
В особом положении оказались железнодорожники: фиксированная зарплата всех государственных служащих не успевала за ростом цен. К этому добавлялась психическая нагрузка – дороги работали в экстремальном режиме. Между тем на учредительном съезде железнодорожного союза произошел конфуз: когда 16 июля Г. С. Тахтамышев, новый управляющий министерством, заявил, что отныне железнодорожные комитеты будут обладать лишь правом совещательного голоса в административных комиссиях, съезд «глаза вытаращил от изумления». Впрочем, железнодорожники были дисциплинированными, а их руководство – осмотрительным.
В избранном съездом исполнительном комитете (сокращенно именуемым Викжелем) было 14 эсеров, 11 беспартийных, один кадет и два или три большевика. Но умеренный состав этого органа отнюдь не гарантировал его доверия правительству. Все тогдашние выборные органы находились под усиливающимся давлением низов. К концу 1917 года положение на железных дорогах оценивалось как катастрофическое. Управление ими затруднялось постоянными нарушениями правил эксплуатации. В результате самые технически оснащенные дороги работали на треть своих возможностей. Положение представлялось безвыходным.
Еще 22 июня Г. В. Плеханов объявил о прекращении работы возглавляемой им комиссии, признав, что «истощение финансовых средств государства лишило ее возможности оказать железнодорожным служащим всю ту помощь, в которой они нуждались и нуждаются». Дело шло к забастовке, а между тем А. И. Шингарев видел в таких действиях психопатологию анархо-синдикализма. На деле отчаявшиеся рабочие и служащие срывались на архаичные формы социального протеста. Идея «справедливости», незримо витавшая над социальными безобразиями 1917 года, казалось, парализовала всякий здравый смысл.
В сентябре 1917 года обыватели с ужасом ожидали железнодорожной забастовки. Заседания плехановской комиссии дали ничтожный эффект: предлагаемое ею увеличение ставок не успевало ни за инфляцией, ни за дороговизной. Это возмутило анархистов. Отмечая, что прожиточный минимум для Москвы – 265 руб., для Петрограда – 355 руб., а для Сибири и Дальнего Востока – 135 руб., газета «Анархия