НАДЕЖНОСТЬ КЛЮЧЕЙ К ЭМОЦИЯМ
Насколько надежны различные ключи к эмоциям? И насколько хорошо среднестатистический человек умеет их истолковывать? Мы знаем, что даже в самых благоприятных обстоятельствах наша способность распознавать определенные эмоции несовершенна. Даже опытный эксперт по работе с детектором лжи, в распоряжении которого имеется всевозможная информация, каковой лишены мы, часто допускает ошибки[101].
В двух недавних статьях исследуются результаты 16 опубликованных работ, которые оценивали, насколько успешно непрофессиональные наблюдатели справляются с выявлением обмана[102]. В 14 из 16 исследований точность была существенно выше случайной[103]. Никто из подопытных в этих экспериментах не имел доступа к специальному оборудованию. Они полагались только на собственные чувства и использовали различные сигналы того рода, что описывались в главе VI. Они «с большей вероятностью воспринимали как ложные те сообщения, передавая которые люди реже смотрели в глаза, меньше улыбались, чаще меняли позу, дольше медлили с ответом, говорили медленнее, допускали больше недочетов в речи, дольше колебались, когда заговаривали, и говорили более высоким голосом»[104]. Исследователи отмечают, что «[хотя] сигналов, которые надежно предсказывают восприятие обмана, больше, чем собственно обмана, в целом соответствие между сигналами обмана и сигналами, которые использовались воспринимающим в своих суждения, велико»[105].
Некоторые особенности личности, по-видимому, помогают предсказать наличие навыков по выявлению лжи[106]. Компанейские люди, те, кто считают, что человеческая природа сложна, те, кто чуток в социальных отношениях, и в особенности люди с обостренной способностью к самонаблюдению — весьма чувствительные к собственной самопрезентации и к самопрезентации других людей в ситуации общения — все эти люди показывают результаты выше среднего. Так называемый макиавеллистский тип личности умеет очень хорошо лгать, зато удивительным образом не слишком превосходит других в способности замечать ложь.
Хотя в большинстве исследований точность в различении правды и лжи статистически выше случайной, а некоторые индивиды справляются с этим исключительно успешно, уровни средней точности не слишком высоки в абсолютных категориях. Размышляя о том, что из этого следует для модели обязательства, мы должны учитывать, что все эти исследования были рассчитаны на проверку того, можно ли заметить обман при мимолетной встрече с совершенно незнакомым человеком. Во многих случаях личный контакт даже не предполагался, вместо этого от участников эксперимента требовалось полагаться на записанную презентацию потенциальных обманщиков.
Надо ли говорить, что это едва ли идеальные условия для испытания способностей людей выявлять симптомы эмоций? Как мы видели, многие из сигналов не так легко уловить, и то, что в одном случае является надежным сигналом, перестает быть таковым в другом. Требуется время, чтобы распознать нормальный шаблон речи человека, его жестикуляцию и другие характерные особенности манеры держаться, и экспериментальные исследования просто не дают этой возможности. Исследования обмана лишь сообщают нам, что надежные ключи к эмоциональным состояниям существуют, однако среднестатистический человек не слишком умело может распознавать их при кратковременном контакте.
Модель обязательства не требует, чтобы важные решения — кому доверять — принимались на основе впечатлений, полученных во время одной-единственной короткой встречи[107]. Чтобы нравственные чувства помогали решить проблему обязательства, достаточно, чтобы посторонние люди могли распознавать их наличие с разумными издержками. Если этого можно добиться за одну встречу, как указывает по крайней мере часть данных, тем лучше. Но механизм может действовать, даже если требуется гораздо более продолжительный контакт.
ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ТЕСТ
Правда ли, что «сотрудничающих» можно узнать по внешним признакам? Или же они выглядят примерно так же, как предатели? Вместе со своими коллегами по Корнелльскому университету — психологами Томом Джиловичем и Деннисом Риганом — я провел серию экспериментов, чтобы ответить на эти вопросы[108]. В них принимали участие добровольцы, разыгрывавшие друг с другом простую дилемму заключенного. Многие из них были студентами, у которых изучение дилеммы заключенного входит в программу. Для других был проведен предварительный инструктаж, очень похожий на тот, что описан в главе II.
После инструктажа добровольцам было сказано, что они будут играть в игру с каждым из двух других человек. Матрица выигрышей, показанная в табл. VII.1, была одной и той же для каждой игры. Добровольцам сказали, что игра будет вестись на настоящие деньги и что никто из других игроков не узнает, как их партнеры отвечали в каждом раунде игры. (Ниже подробнее описывается, как поддерживалась конфиденциальность.)
Добровольцам было сказано, что цель эксперимента — определить, могут ли люди предсказать, будет их партнер сотрудничать или предавать. Перед началом игры каждой группе из трех человек было дано приблизительно 30 минут на то, чтобы познакомиться друг с другом. В это время они имели право обсуждать любые темы, какие пожелают. Они даже имели право договариваться друг с другом об игре.
После этого получасового периода каждого участника отводили в отдельную комнату и просили заполнить форму с ответом (сотрудничать или предать) каждому из двух других игроков. Дополнительно участников просили предсказать, как ответит каждый из их партнеров. Их также просили привести число от 50 до 100, указывающее на то, насколько они были уверены в каждом из своих предсказаний. Ответ 50 означал, что предсказание мало отличалось от случайного выбора, 100 — что они были полностью уверены в нем. Промежуточные числа могли использоваться для обозначения промежуточных степеней уверенности.
После того как все участники заполнили свои формы, были подсчитаны результаты и произведена оплата. Каждому участнику выплачивалась единая сумма, которая включала в себя три других: (1) выигрыш в игре с первым партнером, (2) выигрыш в игре со вторым партнером, (3) случайная сумма, взятая наугад из списка положительных и отрицательных величин. Ни один из этих трех элементов нельзя было наблюдать по отдельности, только вместе. Цель случайной суммы была в том, чтобы лишить участника возможности сделать из величины оплаты вывод, как играли другие игроки. Она одновременно предотвращала возможность сделать выводы об индивидуальных выборах и о групповых закономерностях выбора. Таким образом, в отличие от предыдущих экспериментов с дилеммой заключенного, наш не давал участнику возможности логически реконструировать произошедшее, даже когда каждый из его партнеров (или ни один из них) предавал. (Подробнее об этих более ранних исследованиях можно прочесть в главе XI.) Мы объяснили участникам: даже если они вправе давать обещание не предавать, анонимность их ответов не дает возможности заставить выполнить эти обещания.
Устройство нашего эксперимента дает несколько преимуществ по сравнению с предшествующими исследованиями. Вспомним, что в обсуждавшихся ранее исследованиях обмана участники взаимодействовали друг с другом только краткосрочно и во многих случаях вынуждены делать свои оценки только на основе нескольких видеозаписей. В нашем эксперименте участники, наоборот, взаимодействовали лично в небольших группах в течение тридцати минут. Эта особенность нашего эксперимента служила двум целям. Прежде всего, она давала участникам возможность вступить в отношения друг с другом. Это важно, потому что модель обязательства делает акцент на том, что сотрудничество основывается на аффекте, а не на разуме. Продолжительное взаимодействие также важно, ибо оно дает участникам больше возможностей оценить друг друга. Если в самом деле есть статистически надежные признаки, позволяющие предсказывать поведение в этих обстоятельствах, их должно быть гораздо легче распознавать при более длительном взаимодействии. Тридцать минут — это не так уж и долго, но все равно дольше, чем время, предоставлявшееся участникам в предшествующих экспериментах.
Другим важным преимуществом нашего эксперимента было то, что случайная составляющая их выигрышей позволяла предателю не бояться осуждения партнеров. В предшествующих исследованиях, где такой элемент отсутствовал, участники не могли быть уверены, что преобладающая стратегия — предавать. Иначе говоря, эти исследования ставили перед участниками ненастоящую дилемму заключенного.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ
На данный момент мы провели эксперименты, включающие в себя 61 пару взаимодействий[109]. Поскольку каждый человек предсказывал выбор, который сделает его партнер, мы имеем в сумме 122 предсказания. С разрешения участников мы записали на пленку многие из разговоров, во время которых они неизменно обещали сотрудничать. (Маловероятно, что кто-то скажет «Я собираюсь предать».) Если мы можем экстраполировать этот опыт на группы, чьи разговоры мы не записывали, это дает в итоге 122 обещания сотрудничать. Из них 83 были выполнены, оставшиеся 39 нарушены. Таким образом, несмотря на тот факт, что наш случайный выигрыш обеспечивал конфиденциальность, более двух третей участников не стали применять господствующую стратегию. Этот процент не выходит за рамки диапазона результатов предшествующих экспериментов. С учетом дополнительного шага, который мы предприняли для гарантии анонимности, мы получаем даже более сильное подтверждение неадекватности модели эгоистического интереса.