Хорнштейн с коллегами могли оперировать долей возвращаемых бумажников, манипулируя отношением участников эксперимента к доброжелательности других людей. В одном из вариантов эксперимента они положили бумажник в незапечатанный конверт, адресованный владельцу. Люди, подбиравшие конверт, находили внутри не только бумажник, но и письмо, якобы написанное его владельцу человеком, нашедшим бумажник ранее. Точнее говоря, они находили один из трех вариантов письма — «позитивный», «нейтральный» или «негативный». В нейтральном варианте значилось:
Уважаемый мистер Эрвин.
Я нашел Ваш бумажник, который возвращаю. Все в нем осталось в том виде, в каком я его нашел.
Позитивные и негативные письма, однако, описывали, что пережил отправитель, когда нашел и вернул бумажник. Позитивное письмо продолжалось так:
Должен сказать, что мне доставило огромное удовольствие помочь кому-то. Такие мелочи делают нашу жизнь лучше. Мне это было совсем нетрудно, и я рад, что мог помочь.
А негативный вариант заканчивался так:
Должен заметить, что ответственность за бумажник и необходимость его вернуть причинили мне немалые неудобства. Очень неприятно, что я был вынужден заниматься этим возвратом. Надеюсь, вы должным образом оцените усилия, которые мне пришлось приложить[197].
Из 105 бумажников, участвовавших на этом этапе эксперимента, 40% были возвращены в целости и сохранности. 18% тех, что сопровождало негативное письмо, были возвращены, тогда как доли возврата для бумажников с позитивными и нейтральными письмами составили 60 и 51% соответственно. Короче говоря, люди, нашедшие негативные письма, по-видимому, реже возвращали бумажники. Хорнштейн и его коллеги утверждают: отправитель писем служит ролевой моделью для участников эксперимента. Когда ролевая модель выражает негативные чувства, гораздо меньше вероятность того, что участник вернет бумажник, хотя письмо и не дает ему повода испытывать негативные чувства к владельцу потерянной вещи.
Автор письма как ролевая модель? Это сообщает действиям некоторую целенаправленность, каковой они как будто бы полностью лишены. Трудно согласиться, что люди и в самом деле принимают отношение автора письма в качестве модели для своего собственного отношения к ситуации. Закономерностям в возвращении бумажника можно дать более простое объяснение, основанное на теории модульного устройства мозга, о которой говорилось в главе X. Очевидно, что люди осознают противоположные тенденции в человеческой природе: по опыту мы знаем, что есть более — и менее доброжелательные представители человечества. Опыт нашего общения с первыми ассоциируется с положительными чувствами, в то время как со вторыми — с негативными. Столкновение с каждым из этих типов, естественно, активизирует ассоциирующиеся с ними эмоции. Эти эмоции, в свою очередь, могут повлиять на поведение, хотя языковой модуль мозга может и не иметь представления о том, почему это происходит. Подобно тому как вид монстра из научной фантастики вызывает страх, даже когда нет рационального основания бояться, простое столкновение с недоброжелательным отношением будет вызывать негативные чувства из прошлого опыта. Естественно, эти чувства выйдут на первый план, когда субъект будет решать, вернуть ли бумажник; неудивительно, таким образом, что они могут заметно воздействовать на поведение.
Эта интерпретация подчеркивает, что именно чувства, а не разум мотивируют решение возвращать портмоне, и это явно согласуется с моделью обязательства. Роль негативных чувств еще более подчеркивается интереснейшим наблюдением: ни один из бумажников, заложенных 4 июня 1968 года, в день убийства Роберта Кеннеди, возвращен не был[198]. В том ли причина, что Сирхан Сирхан стал негативной ролевой моделью (интерпретация Хорнштейна); или в том, что его поступок вызвал негативные эмоции? С точки зрения модульного устройства мозга ясно одно: попросту нет рациональных оснований, чтобы поведение третьей стороны влияло на чье-либо решение возвращать или нет потерянную кем-то вещь.
ЭКСПЕРИМЕНТЫ С ЖЕРТВАМИ В БЕДЕ
Образ Нью-Йорка становится еще более полным благодаря экспериментам, разработанным для изучения реакции людей на жертву, попавшую в беду. В одном исследовании психологи Ирвинг Пилиавин, Джудит Родин и Джейн Пилиавин подстроили ситуацию, чтобы проверить, придут ли пассажиры нью-йоркского метро на помощь пассажиру, который внезапно упал[199].
Поскольку экспериментаторы хотели удержать свою аудиторию, они выбрали экспресс на 8-й Авеню между 59-й и 125-й улицами, который идет почти 8 минут. Пока один из ученых тайком делал записи, сидя в конце вагона, студент мужского пола стоял в начале вагона. Приблизительно через минуту после отправления поезда он «споткнулся» и рухнул на пол. Ему была дана инструкция лежать и не вставать, пока кто-то не придет ему на помощь. Если никто этого не сделает до прибытия поезда на станцию, другой ассистент поможет ему встать. В любом случае ученые должны были выйти на станции, затем повторить то же самое в другом поезде, идущем в другом направлении.
Эксперимент проводился в двух вариантах. В первом варианте пассажирам давали понять, что жертва больна, у студента еще до того, как он упал, в руках была палка. Во втором варианте предполагалось, что жертва будет казаться пьяной. В этом случае студент опрыскивал себя сильно пахнущим алкогольным напитком и нес бутылку в коричневом бумажном пакете.
Пилиавин и коллеги выяснили, что жертва с палкой получает помощь по крайней мере от одного пассажира в 62 из 65 случаев. Как и ожидалось, пьяная жертва получала помощь реже, но даже ей помогли в 19 из 38 случаев.
Психологи Бибб Латейн и Джон Дарли сообщают о серии похожих экспериментов[200]. В отличие от экспериментов Пилиавина и его коллег, их эксперимент был устроен так, чтобы только один единственный человек был в состоянии помочь жертве. В одном из них ассистент опрашивал студента в одной комнате, затем уходил в соседнее помещение, оставив его заполнять формуляры. Из соседнего помещения, отделенного от первого лишь тканевой занавеской, ассистент начинал кричать от боли: «О боже, нога! Я... я... не могу ею пошевелить. О, колено! Я... не могу... не могу... стряхнуть с себя это»[201]. В этом эксперименте, типичном и для множества других, 70% подопытных устремлялись на помощь жертве.
СНОВА КИТТИ ДЖЕНОВЕЗЕ
Нью-Йорк, где проводились описанные эксперименты с попавшими в беду жертвами, — это, конечно, еще и место, где 38 соседей Китти Дженовезе более получаса игнорировали ее крики о помощи, пока ей наносили раны ножом и насиловали (см. главу III). Откуда такой резкий контраст в поведении? Разбираясь с этим вопросом, Б. Латане и Дж. Дарли выяснили, что, если вместе с подопытным в помещении находится никак не реагирующий на происходящее посторонний человек, подопытный гораздо менее расположен помогать жертве. В эксперименте, в котором участвовала женщина с поврежденной ногой, например, только 7% подопытных, кого сопровождал пассивный свидетель, вмешивались. Латане и Дарли предполагают, что, когда в деле замешано более одного человека, происходит распыление ответственности.
Когда на месте происшествия оказывается всего один свидетель, помощь может исходить лишь от него. Хотя он может проигнорировать происходящее (из соображений своей безопасности или не желая «быть замешанным»), любые просьбы о помощи обращены лично к нему. Но когда свидетелей несколько, просьба о помощи не обращена ни к кому конкретно: вместо того, чтобы броситься помогать, наблюдатели делят ответственность между собой. В результате каждый может проявлять меньшую готовность помочь[202].
Латане и Дарли указывают, что, хотя соседи Дженовезе были одни в своих квартирах, каждый прекрасно понимал: другие тоже могут слышать ее крики. Таким образом, осознавая себя частью большой группы, ни один из соседей не чувствовал, что на нем лежит полная ответственность.
Это объяснение кажется вполне разумным. Но оно полностью противоречит результатам экспериментов Пилиавина и его коллег в метро. В этих экспериментах в вагоне было более восьми других пассажиров. И тем не менее почти во всех случаях, когда участвовала жертва с палкой, хотя бы один человек спешил на помощь. Пилиавин и коллеги также выяснили, что вероятность оказания помощи не сокращалась по мере увеличения числа пассажиров. В данном случае объяснение через распыление ответственности явно не работает.
Есть по крайней мере одно важное различие между ситуациями, с какими сталкивались подопытные в экспериментах Пилиавина и его коллег и Латане и Дарли. У первых подопытные имели все основания полагать, что другие пассажиры точно так же не знакомы с жертвой, как и они. В эксперименте же Латане и Дарли подопытные могли подумать, что безответный незнакомец — завсегдатай офиса, кто-то, кто знает жертву. Они могли предположить, что у этого человека есть основания для бездействия.
Но как результаты Пилиавина могут быть соотнесены с поведением соседей Китти Дженовезе? Большинство из них, как уже отмечалось, наверняка сознавали, что многие другие тоже могут слышать ее крики. От пассажиров метро их отличало то, что никто не мог знать наверняка, пришел ли кто-то на помощь жертве. Вполне понятно: каждый мог горячо желать, чтобы кто-то помог ей, и в то же время сам не хотел вмешиваться[203]. Если бы никто из пассажиров метро ничего не предпринял, каждый бы сразу знал, что жертва все еще в опасности. Соседи Китти Дженовезе не имели возможности знать, что никто другой не сделал простого, очевидного шага и не позвонил в полицию. Мы надеемся, что, знай они это, кто-нибудь наверняка взял бы трубку и сделал звонок.