Юле это все очень нравилось, как потом ей нравилось жить в Иерусалиме и даже в Иерухаме, городе на краю пустыни, где у нее появилось много подруг, девочек не особенно умных, но добрых. Они не читали никаких книжек, кроме религиозных, все как одна мечтали поскорее выйти замуж и нарожать побольше детишек, зато не вредничали, не ссорились, не ябедничали и всегда были готовы помочь.
В общем, им всем было хорошо — и Юле, и братьям, и папе, который с увлечением учил Тору и готовился стать раввином. Всем, кроме мамы. Но узнали они об этом неожиданно, когда мама объявила, что уходит от папы и собирается возвращаться в Москву. После этого всем стало плохо.
Юлькины подружки вдруг разом от нее отвернулись. Они не дразнили ее, не делали гадостей, как это могло бы быть в ее прежней московской школе, но держались на расстоянии и украдкой разглядывали ее с боязливым любопытством, как неведомое животное. Юля была уже достаточно взрослая, чтобы понимать: девочки не виноваты, им запретили с ней дружить родители, потому что в ее семье происходят совершенно недопустимые вещи — мама разводится с папой, уезжает из еврейской страны и даже, как говорят, отказывается от еврейского образа жизни. Все эти новости сразу стали достоянием гласности, потому что папа посоветовался с раввином, раввин поделился со своей женой, и пошло-поехало. У Ромы с Витей, как подозревала Юля, в школе было еще хуже, потому что мальчишки более жестоки, особенно маленькие. В течение буквально двух-трех дней все дети города были предупреждены: с Черняховскими дружить нельзя, даже близко подходить не разрешается, от них можно научиться неизвестно чему. Религиозная община строго охраняла чистоту нравов, особенно в том, что касалось воспитания подрастающего поколения.
Их бы, наверное, даже исключили из школы; во всяком случае, родители некоторых детей на этом настаивали, стращая администрацию опасностью дурного примера. Какой пример могли подать одноклассникам она и братья? — про себя недоумевала Юля. Каким-то образом внушить их мамам мысль уйти от пап?
Но за младших Черняховских вступились папины наставники, и все более или менее успокоилось, хотя отношение оставалось холодным и недоверчивым. Поэтому, когда мама объявила, что забирает их с собой, Юля и мальчики не спорили. Они не знали, что их ждет в Москве, но все казалось лучше, чем косые взгляды, опасливые шараханья одноклассников и перешептыванья соседей за спиной. Жизнь в провинциальном Иерухаме была однообразна, и любое событие долго оставалось предметом для сплетен.
Папе пришлось хуже всех. Не говоря уж о моральной стороне дела, о тех же сплетнях и перешептываниях, мамин уход больно ударил по его карьере. Муж за жену не отвечает, успокоили его учителя, но закавыка в том, что неженатый человек по еврейским законам не может стать раввином. Уже назначенный папин экзамен на получение смихи (раввинских полномочий) отодвинулся на неопределенный срок, до новой женитьбы.
Мало того — уже после маминого отъезда выяснилось, что их развод оформлен неправильно. В гете, разводном письме, проскользнула ошибка, даже не ошибка, а неправильное написание дедушкиного имени в строчке «такой-то, сын такого-то», но эта мелочь делала развод недействительным. Арье Черняховскому пришлось употребить все свои связи и материальные ресурсы, чтобы ему написали новый гет в отсутствие супруги, что, строго говоря, было незаконно.
Историю с разводным письмом отец рассказал Юле много лет спустя, когда сам приехал в Москву. Это произошло за два месяца до маминой смерти. С мамой он не общался, она и не подозревала о его приезде, но только с помощью рава Арье (папа все-таки стал раввином) им удалось так быстро организовать похороны и положить маму на еврейском кладбище в Салтыковке.
Хотя Витя и Рома в последние годы жили в Израиле, папа почти не виделся с ними. Мальчики располагали свободным временем только по субботам, им хотелось поразвлечься, оттянуться, сходить с девушками на дискотеку, а строгий религиозный шабат в скучном Иерухаме плохо отвечал этим целям. Отец же был слишком занят, чтобы ездить в гости, тем более на пограничные Голаны, где служил Виктор. Ромку он еще изредка встречал, бывая в Иерусалиме, потому что младший брат учился в знаменитом на всю страну столичном интернате.
В начале их московской жизни мама пыталась получить с отца какие-то деньги, посылала ему письма с подробным описанием московской дороговизны и перечислением расходов. Дети росли, им нужна была одежда, особенно зимняя, без которой они привыкли обходиться в пустыне, их хотелось вкусно кормить, водить в театры и музеи… На эти послания, уходящие в далекий Иерухам с оказиями, папа отвечал короткими записками одинакового содержания: пусть дети возвращаются, здесь у них все будет. Эти записки, наспех нацарапанные на листочках из блокнота, с неизменной аббревиатурой, означающей «С Божьей помощью», в правом верхнем углу, маме передавали в еврейском культурном центре на Малой Бронной. Потом она оставила эту затею, поняла ее бессмысленность, и переписка оборвалась. По закону алименты ей не полагались как «взбунтовавшейся жене», которая сама оставила мужа. Хороший адвокат мог бы это положение оспорить, но хорошие адвокаты стоили больше, чем все алименты, которые мама могла бы отсудить.
Как Юля узнала впоследствии, папа сам сидел без денег. И происки его новой, «правильной» жены, статной марокканки Захавы, были тут ни при чем. Просто раввинский сан в том двусмысленном положении, в которое поставила Арье Черняховского бывшая супруга, обошелся очень дорого. Да и став раввином, папа долго прозябал без гроша, перебиваясь ненавязчивой помощью многочисленной Захавиной родни. Так продолжалось бы вечно, если бы никому не известный рав Черняховский каким-то чудом не оказался рядом с миллиардером Борисом Бараевым.
— Юдит, у тебя муж еврей? — это был первый вопрос, который он ей задал еще по телефону. И, услышав недоуменный, но утвердительный ответ, предложил встретиться.
Юля помнила папу худым, ссутуленным, вечно погруженным в огромные тома священных книг и комментариев, одетым, согласно ортодоксальной традиции, в потрепанные черные костюмы с чужого плеча. Теперь он разительно переменился — правда, костюм остался черным, но был хорошо сшит и даже производил впечатление сдержанной роскоши. Добротная черная шляпа, золотая булавка в галстуке, золотые часы, зеркально начищенные ботинки — все говорило о том, что Арье Черняховский на жизнь не в обиде. Особенно же красноречиво кричали об этом его самодовольное, улыбающееся лицо и неожиданно появившиеся в его фигуре округлости: небольшой плотный животик и слегка припухлые щеки, обрамленные аккуратно подстриженной черной бородой, ничуть не похожей на прежнюю взъерошенную «мочалку». От сутулости не осталось и следа, держался он теперь прямо, даже несколько откинувшись назад и выпятив живот как символ своего благополучия.
Впрочем, Юлин живот, конечно, привлек больше внимания. Папа благосклонно скосил на него глаза, поинтересовался, когда ожидается младенец, подробно выспросил, чем занимаются Юлин муж и она сама, и на прощанье небрежным жестом вручил ей триста долларов. Беседовали они на скамеечке неподалеку от маленького, словно игрушечного памятника Шолом-Алейхему. Время от времени по Малой Бронной в сторону еврейского культурного центра проходили мужчины в таких же, как у рава Арье, черных костюмах, женщины и девушки в прямых юбках до пят. Они оживленно переговаривались на иврите, и Юле казалось, что она находится не в центре Москвы, а в одном из престижных религиозных кварталов Иерусалима.
Из скудных объяснений отца она поняла, что в Москве он находится по делу, связанному скорее с бизнесом, чем с религией (папа — бизнесмен?), и работает теперь с небезызвестным Бараевым. Ей эта личность действительно была небезызвестна — все-таки Юля закончила в Москве еврейскую школу, и какие-то слухи о выдающихся евреях нашей эпохи до нее доходили. Но большинству москвичей имя Бориса Бараева говорило так же мало, как коренным израильтянам — фамилия русского олигарха Владимира Лебяжьего, тихой сапой скупившего контрольные пакеты крупнейшей израильской газеты и второго по значению телевизионного канала. В то же время у себя на родине, в Израиле, Бараев был такой же притчей во языцех, как Лебяжий в России, хотя деятельность обоих давно распространилась за границы родной страны. Разница была в том, что Лебяжьему в свое время пришлось бежать за рубеж от преследований российских властей и правоохранительных органов, а Бараев до сих пор имел незапятнанную репутацию по всему миру.
В Москве дочерние фирмы Бориса Бараева без лишнего шума застраивали столицу монументальными жилыми небоскребами и вычурными офисными зданиями. В других странах он возводил верфи, плотины, перерабатывающие комбинаты. Каким-то хитроумным способом ему, израильтянину, удалось отхватить даже жирный кусок иракских послевоенных тендеров. В его руках находилась изрядная доля мирового брильянтового рынка. В то же время этот владелец заводов, газет, пароходов предпочитал не афишировать свой размах и лишний раз не мелькать перед широкой публикой.
По сравнению со своими российскими коллегами израильский олигарх обладал еще целым рядом симпатичных качеств. Он не был капризен и злопамятен, не страдал манией величия и мелочной подозрительностью. Люди, попадавшие в его окружение, пахали день и ночь, не зная отдыха, но их труд высоко оценивался, причем не только материально. Шеф никогда не упускал случая прилюдно похвалить и поблагодарить даже рядовых своих сотрудников, если они того заслуживали. Короче говоря, бедному шлимазлу Арье Черняховскому из занюханного Иерухама несусветно повезло, что его судьба пересеклась с блестящим Борисом Бараевым.
Отец пообещал Юле, что не оставит без помощи ее и малыша, но она не слишком обрадовалась внезапной щедрости будущего дедушки. Большие деньги — большие проблемы, знала она. Быть богатым в России опасно, быть богатым евреем опасно вдвойне. Каким бы идеально шоколадным ни был этот Бараев, за ним числится немало сомнительных художеств, и некоторые из них нет-нет да и просачиваются в прессу. Другое дело, что на фоне громких скандалов с другими богачами эти истории проходят незаметно. Пока проходят, потому что мистер Бараев еще не прокололся по-крупному.