Раввин и ухом не повел.
— Я рад, что вы помните то, чему вас учили в ешиве, господин Некрасов, — произнес он мягким голосом с характерным певучим акцентом. — Не стоит беспокоиться, я не собираюсь в подобном месте распивать чаи.
Петрушу передернуло. Посетитель не зря с первого взгляда показался смутно знакомым. Петя тогда отогнал эту мысль, сказав себе, что все досы на одно лицо. Но с этим, по-видимому, он действительно встречался раньше, в еврейский период своей жизни.
— Забавное было времечко, — криво ухмыльнулся он, стараясь показать, что ничуть не смущен.
— Хорошее время, — согласился рабби. — Вы были прилежным учеником, настоящим талмидхахамом. Кстати, как вам удается скрывать этот этап вашей жизни от товарищей по партии? Вы ведь обрезаны.
Он берет меня на понт, догадался Петя. Ему что-то от меня надо за его жидовские сребреники. А отец Геннадий-то уши развесил! Но нет, он не может вредить мне даже косвенно, раз его патрон — из наших, это запрещено уставом Стражи. Или евреям устав не писан?..
Вслух он произнес как можно спокойнее и жизнерадостнее:
— Вот здесь вы ошибаетесь, рабби. Я не прошел гиюр. Рабейну и морейну в последний момент сочли меня недостойным приобщиться к избранному народу из-за тайной связи с одной замужней еврейкой. Вы, наверное, уже покинули Россию об эту пору. А от товарищей я этот период вовсе не скрываю. Врага надо знать изнутри. Мои глубокие знания вызывают только уважение единомышленников.
Эффект от этой речи был полным. Раввин потемнел, улыбка сползла с его пухлого рта, физиономия вытянулась.
«Что, взял? — злорадно подумал Петя. — Пупок у тебя развяжется наезжать на Петра Алексеича Некрасова, славу и гордость земли русской. Ладно, к делу. Бабки гони».
— Ладно, к делу, — сказал еврей, подавляя вздох. Он умел достойно проигрывать. — Мне поручено передать вам это.
Из потайного внутреннего кармана превосходного пиджака появился толстенький конверт, и Петя мгновенно забыл о своем позорном прошлом и гнусных намеках израильского гостя. Он привстал и благоговейно принял подарок из веснушчатых рук раввина.
— Желаете расписку? — пропел он, не сумев сдержать лакейских интонаций. И тут же прикусил язык. Распиской они смогут шантажировать его куда успешнее, чем несостоявшимся еврейством. Представляете заголовок: «Русский патриот на содержании у Израиля» или что-то в этом роде. Конкурирующее движение «Дым отечества» с упоением распишет эту тему вдоль и поперек. Их лидер, лысый козел Переяславчиков, уписается от восторга, что выпал шанс пнуть Некрасова.
— Не желаю, — отмахнулся рабби, и Петруша незаметно перевел дух — пронесло. — Мы верим вам на слово. Впрочем, даже и слов не требуется. Вы сами знаете, что делать.
Петя понимающе кивнул.
— С еврейскими погромами сегодня непросто, — осторожно заметил он. — Народ настроен на другое. Вот если бы черножопых…
Раввин негодующе всплеснул руками:
— Какие погромы, господин Некрасов, побойтесь Неба! Никаких погромов, никакого насилия! Пусть евреи мирно и благополучно живут в вашей процветающей стране. Но пусть помнят, что они евреи. Для этого достаточно, чтобы вы, Петр Алексеевич, и ваши штурмовики просто были и не исчезали. И иногда появлялись на улицах с вашими убедительными и доходчивыми лозунгами. Думаю, на это наших денег хватит.
— Ну да, ну да, — кивнул Петя, проявляя полную солидарность с собеседником. — На то и щука в реке…
— …чтобы еврей не дремал, — закончил гость, вставая. — Удачи, господин Некрасов.
— Благодарю, рабби, — ответил Петя вполне искренне. — Пардон, не разобрал ваше имя…
— Да я его и не называл, — пробормотал еврей с легким недоумением, с каким, вероятно, Алиса в Зазеркалье отреагировала на предложение представиться пудингу за обедом. — Вот, пожалуйста.
Он выудил из недр своего роскошного пиджака визитку и протянул Некрасову. Этот жест избавил их обоих от уловок, позволяющих избежать рукопожатия. Петр положил картонный квадратик на стол, а когда гость вышел, не глядя сунул его в карман.
Он не выдержал и беззвучно похлопал в ладоши, когда за раввином закрылась дверь. И сделал грубый мальчишеский жест, демонстрирующий, что теперь он имел в виду весь мир, независимо от национальной принадлежности. Йес! Или «йеш!», как сказали бы израильтяне, что одно и то же. Бабки у него! Распорядиться ими он собирался по справедливости — половину на святое дело, половину — на личные нужды славного патриота Петра Алексеевича Некрасова. В конце концов, эти деньги появились исключительно благодаря его усилиям, его членству в ассамблее Третьей стражи. А во сколько оценить моральный ущерб от общения с христопродавцами?
Он открыл конверт и любовно погладил приятно шершавые купюры сначала по шерстке, со стороны рубашки, потом на срезе объемистой пачки. Ему совсем не хотелось их пересчитывать. Такая у Петруши была особенность — он не любил считать деньги. От того, что он узнавал точную сумму, восторженные отношения между ним и наличными опошлялись, переходили в область мелочного и сухого расчета. Конечно, рано или поздно считать приходилось, но это было как вынужденная женитьба после пылкого безрассудного романа.
По уму, следовало прямо сейчас пересчитать подношение и отложить общественную часть в сейф. Но Пете не хотелось расставаться даже с частью денег, пока он в полной мере не насладился радостью обладания всей суммой. Потом поделю, решил он. И вообще лучше сделать это дома и принести пожертвование в штаб, когда здесь соберутся ребята. Не стоит никому знать, что он назначал здесь свиданки с евреями.
Некрасов сунул конверт за пазуху. У него был свой потайной карман — изнутри, на любимой косоворотке, сиречь толстовке, из прочной и мягкой ткани. Самое дорогое хранилось у сердца.
Он встал из-за стола, потянулся и зевнул. Нормальные люди еще дрыхнут без задних ног. Что ж, правильно сказано у русского народа: кто рано встает, тому бог подает.
Он запер хлипкую дверь офиса и, помедлив, решил все-таки зайти «на дорожку» в заведение общественного пользования в конце коридора. Обычно он брезговал вонючими кабинками и допотопными писсуарами, но с утра там еще не успели сильно загадить после уборки.
Споласкивая руки под вечно протекающим холодным краном и разглядывая в мутном зеркале свою серую оплывшую физиономию, Петя окончательно решил, что утренняя жизнь не для него и рано вставать, как рекомендует русский народ, он будет только за очень большие деньги. Поскольку большие деньги сейчас лежали у него под ключицей, это мысленное ворчание было чистым кокетством.
В коридоре ему показалось, что дверь штаба скрипнула и чуть качнулась, но проверять Петр не стал. Дверь давно держалась на соплях и даже в запертом состоянии билась в истерике от малейшего сквозняка. Если в офис и забрался по ошибке какой-нибудь вор-недоумок, поживиться ему будет нечем, кроме плаката про «бить жидов и коммунистов» да старого телефонного аппарата, еще с дисковым набором. Некрасов подошел к лифту, ткнул в раздавленную кнопку, дождался, пока с хрустящим звуком расползутся дряхлые дверцы, и вошел в кабину, сетуя про себя на нищету патриотического движения в России.
Он не успел нажать первый этаж, когда дверцы сами собой закрылись и лифт, дернувшись, потащился, но не вниз, как требовалось, а вверх. Петр начал давить кнопки — сначала со смыслом, потом все подряд — безответно. Кабина ползла наверх, минуя один за другим обитаемые этажи.
Петруша не запаниковал, поскольку не страдал клаустрофобией. Со старым лифтом, знал он, случаются всякие приколы. Ему просто было досадно, что сейчас этот гроб без музыки еле-еле дотянет до чердака и там застрянет, и ему придется вызванивать вахтера — видимо, по мобильнику, потому что кнопки не слушаются. А потом куковать до прихода слесаря вместо того, чтобы добраться до дома и завалиться спать.
Как и следовало ожидать, лифт затормозил на чердаке и даже любезно раздвинул свои скрипучие двери. Петя обрадованно шагнул наружу, вырываясь из объятий взбесившегося монстра. Он успел разглядеть пыльное полутемное помещение с низким потолком и тут же получил страшный удар по шее.
Грязные плитки пола больно толкнули его в локти и колени. Руки заломили назад, что-то придавило спину, и тусклый голос сквозь зубы процедил: «Третья стража. Нам нужны твои деньги…»
— Вы что, ребята, ох… — удивленно дернулся Петя, но последнее слово застряло в стиснутом горле. Железные пальцы надавили ему на кадык, и в глазах его поплыли черные круги. Потом горло отпустили. Он прерывисто втянул в себя воздух, получил несколько болезненных ударов в шею и почки и затих, постанывая. Жесткие руки умело обшмонали его и извлекли из кармана бумажник и мобилу, а из нагрудного тайника — заветный конверт.
В отчаянии Петя замычал и заерзал, пытаясь вывернуться, но результатом были лишь новые удары. Били зло и со знанием дела. Он закусил губу и оставил попытки сбросить с себя неведомого грабителя. Богатый опыт подростковых драк подсказывал, что в данном случае: а) отнятого не вернешь и б) хочешь остаться живым — затихни и не выпендривайся.
Он не выпендривался, а потому остался жив, хотя тело гудело, как один огромный синяк. Крови, к счастью, не было; нападавший умел не оставлять следов. Когда Некрасов смог подняться на ноги (сперва долго раскачиваясь на четвереньках и поскуливая), предательский лифт уже давно приземлился на первом этаже, доставив к выходу неизвестного гада с Петиными деньгами.
До своего коридора Петр Алексеевич добрался по лестнице, навалившись на перила и перебирая их обеими руками, как альпинист — веревку. В туалете приник к зеркалу и с облегчением убедился, что лицо не пострадало. Побрызгал на щеки холодной водой, продышался, отматерился. И поплелся к офису, нашаривая в кармане ключ, который полуденный вор не забрал, очевидно, по причине непрезентабельности.
Но ключ не понадобился. Дверь штаба была открыта, а громоздкий старый сейф в углу распахнут настежь. Петя знал, что сейф и до взлома был так же безнадежно пуст. Но сейчас это его слабо утешало.