Болеть пришлось два долгих месяца, за это время он едва не лишился доверия своих высоких нанимателей. Однако все обошлось, работа, хотя с опозданием, им была сделана. Но на будущее Галлен навсегда зарекся пускаться в дорожные приключения.
50
В дверь постучали. Галлен открыл ее и впустил лакея с кувшином и начищенным медным тазом, в котором лежали свернутое полотенце и грубо отрезанный кусок весового мыла.
Пока слуга пристраивал на табурет таз, Галлен разделся до пояса.
– Готово, ваше благородие…
– Поливай, – сказал кавалер, склоняясь над тазом.
Слуга стал поливать, потом подал мыло.
– Что за женщина живет рядом? – спросил Галлен, намыливаясь душистым мылом.
– Супруга заезжего купца из Постокина.
– Постокин – это который под лордом Валленсом или королевский?
– Королевский город, ваше благородие.
– Давай на руки лей… Больше… Хватит… Остальное на спину.
Когда вода кончилась, слуга подал гостю полотенце, и тот, вытираясь, подошел к окну.
– Хорошее у вас заведение, чистое, и город прибранный. Впервые вижу, чтобы все гостиницы и постоялые дворы были в таком порядке.
– Да где же все, ваше благородие? Вы всех постоялых дворов не видали!
– А что же там, грязно?
Галлен подошел к слуге и отдал полотенце.
– Да не только грязно, ваше благородие, а еще и воруют!
– У постояльцев?
– Да у всех подряд! А в фаршете еще и зарежут!
– Да ну тебе врать, – отмахнулся Галлен, провоцируя слугу на откровенность.
– Не вру, ваше благородие, я вам одну только правду! У нас в фаршетах и воры, и жулики, и головорезы наемные, которые без работы.
– Что за головорезы?
– Ну дык солдатня, рейтары… И разденут, и кошелек заберут, куда там ворам…
– И много у вас фаршетов?
– Фаршетов-то?
Слуга начал загибать пальцы:
– В Рыбном тупике, на Привозной, в Поганом рву…
Он беззвучно пошевелил губами и показал пятерню:
– Пять, ваше благородие.
– Да, много, – согласился Галлен, доставая из кармана крейцер. – Держи, вот тебе за услугу.
– Спасибо, ваше благородие, – поклонился слуга и начал вытирать тряпкой пол.
– А торжище во сколько открывается?
– По праздникам в девять часов, а по будням в восемь.
– Ага, стало быть, уже открыто…
Когда слуга ушел, Галлен стал собираться. Он достал из сундука простую чистую рубаху и потертую куртку. Затем развернул войлочную шляпу с прожженными полями и выдернул мешок, в котором лежали простые растоптанные сапоги.
Штаны на нем и так были дорожные и в маскировке не нуждались.
Кавалер еще раз выглянул в окно – день ожидался теплый и куртка была лишней, однако под ней можно было спрятать кольчугу и ремень с кинжалом. А значит, придется попотеть – не в первый раз.
Еще один узкий кинжал удобно лег в кармашек за голенищем сапога. Его Галлен метал далеко и метко, поэтому всегда старался брать с собой.
Когда он заканчивал сборы, в дверь поскребся Бурт.
– Кто там? Ты, что ли, грязнуля?
Дверь открылась, и показался слуга, одетый в рубаху и портки из чистой мешковины. Из рукава торчала солома, на ногах были войлочные онучи.
– А где твое обмундирование?
– На крыше, ваше благородие… Сушится…
– Ну что же, очень хорошо. Вполне приличный вид, к тому же теперь ты совсем не пахнешь, – сказал кавалер, подходя ближе.
Бурт шмыгнул носом.
– Чего прикажете, ваше благородие?
– Прикажу сидеть на заднем дворе и ждать, пока просушится одежда.
– А питание?
– Жрать хочешь?
– Хочу. Булку-то у меня мул отнял. Собака. Я его сейчас самолично наблюдал, ячмень жрет в три морды и ухмыляется. Он же видал, как меня соломой драили и холодной водой поливали…
– Кто ухмыляется, дурак? Ты что, опять бредишь? Как может ухмыляться мул, ведь это животное? А ты с ним то ругаешься, то дерешься!
– Я его, мерзавца, очень хорошо понимаю, ваше благородие. Я на соломе в конюшне с малолетства воспитывался и лошадей с мулами перевидел больше, чем людей…
– Все, закончили разговор! – резко оборвал его Галлен. – Вот тебе крейцер на жратву.
– Крейцера мало, я ж хороший работник, мне на силу надо.
– На силу ты все пропьешь, поэтому вот тебе…
Галлен выхватил из сумки одну из припасенных магбургских булок и сунул Бурту.
– Вот булка в придачу к крейцеру. И не подходи к мулу, а то он у тебя и эту отберет…
– Не отберет, ваше благородие. Я ему сказал, что…
– Заткнись и пошел вон! Еще слово, и я тебя рассчитаю!
«Буммм!» – загудело над городом – часы на башне пробили девять часов.
Выпроводив Бурта, Галлен спустился по лестнице, поразив своей простецкой одеждой приказчика и двух носильщиков. Прожженная шляпа и растоптанные сапоги совсем не вязались с лицом и походкой гостя. Галлен об этом знал и, выйдя с гостиничного двора, пошел, слегка раскачиваясь и шаркая по мостовой, как ходят городские бездельники.
А при посещении фаршетов он собирался еще и кривить лицо, но пока этого не требовалось.
51
К рыночной площади кавалер шел безошибочно, ориентируясь по горожанам, который спешили за покупками с пустыми корзинами, а возвращались уже с полными.
Живые куры, зелень, горшочки с маслом и круги красноватых колбас – все эти дары рыночной площади двигались по улицам, сложенные в корзины, вливались в закоулки и исчезали за дверями зажиточных домов.
Истопники несли короба с углем, валяльщики – мешки шерсти. Кузнецы тащили кожу на мехи, портные – нитки, сапожники – гвозди и воск, а мясник с помощником купили дюжину новых ножей и на ходу обсуждали их достоинства.
Галлен вышел на торжище и с удовольствием погрузился во весь этот шум и переменчивый букет запахов.
Он прошелся между рядов, постепенно привыкая к местному колориту и примеряясь к новой походке.
На всех площадях имелась так называемая «длинная стена», расположенная напротив ратуши или здания купеческого собрания. На этой стене не было низко посаженных окон, и вдоль нее стояли отдельные лавки и лотки, а также загородки с овцами или привязи для лошадей и коров, пригнанных на продажу. Именно там, у скотного угла, шныряли воры и бродяги, бравшиеся за всякую грязную работенку.
Вот и теперь у стены стояли трое оборванцев, на лицах которых читалось желание поскорее опохмелиться, но пока Галлен подходил, двое ушли на промысел, и кавалеру достался последний, уныло смотревший на проходивших мимо горожан.
– Что, приятель, плохой день? – спросил кавалер, становясь рядом у стены.
– Чего? – спросил бродяга, удивленно глядя на подошедшего.
– Я говорю – на выпивку заработать хочешь?
Кадык пьянчуги дернулся, он молча кивнул, не до конца уверенный, что правильно все расслышал. В его состоянии любое слово могло показаться предложением к опохмелке.
– Вот тебе полкрейцера, пойди промочи горло и возвращайся – поговорить нужно.
Галлен подал бродяге монетку, и он тотчас поспешил к деревянной бочке, из которой крупная баба неопределенного возраста наливала кислое пиво, а глиняные кружки ополаскивала в деревянном ведре.
Встав в очередь за еще двумя жаждущими, бродяга посмотрел на ладонь, проверяя, на месте ли монетка, затем повернулся к наблюдавшему за ним Галлену и благодарно кивнул.
Подошла его очередь, он получил кружку пива и, немедленно ее выпив, попросил вторую – на полкрейцера выходило две.
Со второй бродяга уже не торопился, сделав глоток, он не спеша подошел к Галлену.
– У вас ко мне дело, ваше благородие? – спросил он, глядя на кавалера прояснившимися глазами.
Галлен поморщился, ему было неприятно, что в нем вот так сразу замечали «его благородие».
– Называй меня – приятель.
– Для моего приятеля, ваше благородие, от вас слишком сильно разит душистым мылом, – заметил бродяга и снова отхлебнул из кружки.
– Ну хорошо. Я ищу одного человека.
– Убить надо? – просто спросил бродяга.
– А ты убьешь?
– Сам – нет. Но у меня есть хорошие знакомцы, для них это плевое дело.
– А сам чего же?
– Жалостлив, ваше благородие. С рождения такой.
– Ну, может, это и к лучшему…
Галлен огляделся.
– Убивать никого не надо. Я ищу человека, который должен мне деньги.
– И где он может находиться?
– Я полагаю, что в фаршетах, в обличье наемника или рейтара.
– М-м… – понимающе кивнул бродяга. – И много должен, простите мне мое любопытство?
– Пятьдесят талеров.
– Серебром?
– Золотом, приятель. Золотом.
– О-о…
Бродяга покачал головой.
– Тогда вопрос понятен. За такие деньжищи из-под земли надобно доставать.
– Ну так ты поможешь?
– Помогу, ваше благородие, за вполне скромное вознаграждение в четыре крейцера.
– Пусть будет пять.
– Как вам угодно, ваше благородие.
– Откуда у тебя такая не скотская речь?
– Дык отслужил в ратуше писцом одиннадцать лет, а потом… Одним словом, покатился по наклонной.
Бродяга взвесил в кружке остатки и допил одним глотком.
– Кружку неси, морда! – подала голос торговка.
– Одну минуту, ваше благородие, сейчас вернусь.
Бродяга отнес кружку и, вернувшись, поправил на голове жалкое подобие шляпы, побывавшей, наверное, во всех лужах города.
– Слушай, что нужно сделать. Пройдешь по всем фаршетам, кроме одного, в который я пойду сам, и посмотришь, что за люди там сидят. Кто меня интересует, запомнил?
– Так точно. Пешие наемники и рейтары.
– Правильно. Главное – запомни, как они выглядят, чтобы потом смог описать.
– Запомню, ваше благородие, не сомневайтесь.
– Встретимся здесь в шесть часов. Ты будешь стоять у стены, я подойду к тебе сам.
– На «посидеть» что-нибудь дадите?
– Дам. Вот еще четыре крейцера, но не налегай, понимаешь меня?
– Приложу все старание, ваше благородие, – заверил бродяга, пряча деньги в бездонный карман мешковинных штанов. – А вы в какой фаршет пойдете?