Хоч с главными предводителями штурмовал ворота, требуя уже не наказания виновникам, не правосудия, но прямо выдачи тех людей, которых гмин осудил на смерть. Допустить раз такое наказание и беззаконную месть значило бы отворить ворота постоянному беспокойству.
Спустя минуту, когда Хоч стоял у ворот и кричал, над ним появился в своём епископском облачении, в комже и епитрахили, серьёзный, холодный и суровый, ничуть не испугавшийся, епископ Збышек.
Знали его как мужа, который никому уступок не делал…
Хоч под впечатлением его величия невольным движением снял с головы шапку. Прежде чем он заговорил, Збышек тем голосом, которым привык громить короля, начал его отчитывать и требовал оставаться спокойным и отвести толпы прочь.
Только спустя какое-то время к нему немного вернулась его смелость, но этой короткой минуты, в продолжение которой он стоял молча, с непокрытой головой, хватило, чтобы у окружающей толпы отняла её спесь и остудила её.
Епископ тут же заговорил, сначала порицая этот способ требовать правосудия, потом несколько мягче стал обещать, что дело рассмотрится и разрешится так, чтобы ущерб и убытки были вознаграждены, вина наказана. Однако он требовал, чтобы сборище немедленно разошлось.
Хоч имел время вернуться к первому своему нахальству, и вместо того чтобы покорится, требовал выдачи жупника и советников, которые спрятались в замке.
– Да, они спрятались здесь и не только я их под свой плащ, но церковь возьмёт в опеку и даст им пристанище, потому что это её привилегия. Виновны они или нет, вы не имеете права их судить.
Толпа начала заступаться за своего предводителя, зарычала, а те, что стояли дальше, неизвестно почему, этот крик повторили.
Епископ говорил, не слушая их.
Тогда по его кивку выступил Грегор из Санока. Тот доверчивым тоном обратился к Хочу:
– Вы слышали слово нашего духовного отца, вам должно бы его хватить, чтобы опомниться; я пришёл к вам от короля, от королевы, повелевая вам немедленно разойтись. Правосудие последует, но вам самим в гневе дать его свершить было бы грехом, король этого не допустит. Вы хотите, чтобы своё царствование он начал с того, чтобы защищался от тех, кто присягал ему в верности? По домам! Расходитесь… Наш пастырь, королевский совет возьмут это в свои руки и найдут решение. Идите спокойно…
Какое-то время царило молчание, но вдалеке повторились крики. Затем Грегор из Санока повернулся к Хочу.
– Помните, Предбор, что вы за всё будете отвечать, за эти боль и позор, какие причинили королю, за то, что случится… вы этот люд возмутили.
– Не я, а несправедливость, а ущерб! – прервал Хоч.
– Вы, – повторил Грегор, – вы, потому что вместо того, чтобы прийти вдесятером с поклоном к трону просить аудиенции, вы собрали толпу и хотите добиться её силой. А что будет, когда на силу пойдёт сила?
Хоч переступал с ноги на ногу, епископ, пользуясь минутой молчания, серьёзно произнёс:
– Идите спокойно по домам! Моим капелланским словом от имени короля я вам гарантирую, что мы рассмотрим ваш вопрос, согласно праву Божьему и человеческому.
– По домам! – повторил Грегор из Санока.
Хоч стоял ещё, когда опьянённая толпа медленно начала расступаться, шептаться между собой и отступать.
На замковых валах как раз начали показываться вооружённые люди, лучники и арбалетчики, так что можно было подумать, что дойдёт до стычки, если бы упрямо стояли на своём.
Хоч начал говорить, но понизив голос, объяснялся, заикался.
Епископ повторял одно:
– Расходитесь…
И наконец поколебленная и отрезвлённая толпа невзначай начала расплываться. Когда раз почувствовали это обратное движение, никто не хотел быть последним, боялись остаться, чтобы не оказаться в руках замковой стражи и не попасть к Доротке.
Сперва расходящиеся группы шагали медленно, потом всё живей, – скрывались, где кто мог, входили, исчезали, так что Хоч, оглядевшись, увидел, что был почти один с маленькой кучкой.
Поэтому, угрожая и бормоча, и он в конце концов отступил к городу. Опасность была предотвращена, но решительно не отстронена.
Едва люд под замком поредел и епископ Збышек поспешил донести испуганной королеве и объяснить, что случилось, когда Грегор из Санока велел отворить ему калитку, и смело один вышел в город.
Нужно было ковать железо, пока горячо. Он окликнул уходящего Хоча, который остановился.
– Хочешь ли быть целым? – сказал он. – Имей разум и то, что испортил, старайся исправить.
В Предборе всё закипело. Он был смутьяном, но всё-таки выступил в хорошем деле.
– И вы, что из бедного ученика вышли в люди, – воскликнул он, – над бедными жалости не имеете. Бог мне свидетель, я хотел только справедливости.
– Но плохо её требовал, – ответил Грегор. – Кулаком не годится ничего требовать. Где он выступает, там разум и правда умолкают.
Он ударил его по плечу.
– Прикажи своим, чтобы новых волнений не вызывали, – прибавил он, – остальное уладится, раз епископ взял дела в свои руки.
Этого не достаточно. Грегор вместе с Хочем пошёл в город, чтобы проследить за успокоением толпы.
Он нескоро вернулся в замок, но когда вечером появился измученный, мог заверить епископа и королеву, что волнений не повторится. Хоч успокоился.
Позвали магистра к королю, который очень взволнованный, наполовину в доспехах бегал по своей комнате, спрашивая молодёжь, которая его окружала. Увидев своего магистра, он подскочил к нему. Глаза его горели.
Хотя перед ним был верный краковский народ, молодой пан был раздражён одной вероятностью какого-то волнения.
Готов был рваться и идти биться, не глядя с кем. Он горячо начал расспрашивать Грегора, что это было, какая несправедливость могла довести народ до такого отчаяния.
Для успокоения Владислава Грегор не нашёл лучшего средства, как всё дело обратить в шутку.
– Милостивый пане, – сказал он, – для черни это вопрос денег. Это дело пойдёт к судьям и будет разрешено. Разве было бы по-рыцарски выступать против такой толпы! Половина этих людей не знала, зачем туда тиснулась.
– А! Эти крики, – воскликнул Владислав, – так меня разволновали… Было в них что-то, взывающее к бою. Когда же я дождусь того, что смогу сесть на коня и выйти в поле!
– Слишком рано! – ответил Грегор из Санока грустно.
Так окончилось ничем это волнение, которое только доказало королеве, епископу и Грегору, что молодого пана долго на Вавеле в безопасности не смогут удержать. Его так кормили рыцарскими хрониками и рассказами, что теперь преждевременно разгоревшийся пыл нужно было гасить и смягчать.
Королева Сонька, когда прошёл страх, радовалась, видя в сыне это нетерпение и готовность к действию.
Грегор, который за всем наблюдал, заметил разницу впечатления и расположения в двух братьях. Младший на несколько лет Казимир всю эту историю понял совсем иначе.
Его охватил гнев на бунтовщиков. Он совсем не думал о том, чтобы против них выступить, но возмущался на буянов и кричал, чтобы их силой разогнали прочь.
Для Владислава всё, что обещало войну, было желанным, Казимир не понимал в подчинённых непослушание и произвол.
Брови его стягивались, но энергия подростка была молчаливой… Старший метался и много говорил, это его очень занимало, младший презрительным молчанием укрощал этот порыв, а спрошенный Владиславом, как бы он действовал, тот отвечал, что приказал бы разогнать толпу.
Едва это успокоилось и испуганный жупник и советники начали смягчать раздражение, привлекая к себе людей, когда новое и гораздо более грозное беспокойство вынудило епископа и Совет к поискам средств укрощения Спытка из Мелштына, Дерслава из Рытвиан и других, желающих подражать в Польше выходкам чешских гуситов.
Собирались вооружённые кучки, увеличивались нападения на земли духовенства, сам епископ не только пострадал от нападения, но среди этого хаоса к нему применили силу.
Наречённая его двоюродного брата, княжна Ядвига, была похищена и уведена Яном Кржижановским.
Нужно было, не допуская распространения беспорядка, пресечь эти выходки, чтобы не нарушили необходимое спокойствие. Для этой цели назначили съезд в Корчине.
Епископ Збышек по поводу этих событий не имел времени ближе вглядеться в то, что делалось в Кракове и около королевы.
Грегор из Санока, хотя ещё был не в кусре дел, из часто и тайно прибывающих сюда чехов, из посылок в Прагу, из сильного движения, какое окружало королеву Соньку, мог легко заключить, что слишком предусмотрительная в судьбе своих сыновей, она, должно быть, снова что-то предпринимает.
Наконец одного дня, когда, как было заведено, он обещал донести матери, чем занимался её сын, она сказала ему с сияющим лицом:
– Казке уже тринадцать лет. Не правда ли? Он выходит из детского возраста, о нём бы также нужно подумать, чтобы предсказание оправдалось. Мы должны добыть ему корону.
А когда магистр слушал в молчании, она добавила:
– Это ещё тайна, вы её не выдадите, а будете радоваться со мной. Всё это моя работа. Корона для Казка готовится…
Грегор поглядел с недоверием.
– Да, да, – подтвердила королева весело, – Казимир будет чешским королём, всё приготовлено. Пражцы и мои приятели в Чехии выберут его. Альбрехт не может править одновременно в двух королевствах, чехи не любят его. Отделывается от них губернаторами, они хотят иметь собственного пана… Да, – добавила она ещё раз, – выбор Казимира приготовлен, я в этом уверена…
– Милостивая пани, – отозвался Грегор, – я верю в то, что чехи могут выбрать нашего князя, но сумеют ли его удержать? Альбрехт не даст вырвать у себя чешскую корону, не защищая её. Затем, война…
– Да, её можно предвидеть, – прибавила королева, – но мы найдём силу, чтобы вести её. Нужен только один польский отряд, а чехи присоединятся к нему. Недовольных Альбрехтом больше, чем его друзей. Я всё обдумала, мы найдём деньги и людей.
После минутного раздумья Грегор осмелился спросить: