– Значит, так, – говорил король с некоторой грустью, – свершится то, что мне было предназначено. Вы свидетель, что я не желал этого бремени… не мог этого предотвратить. Смогу ли я поднять его?!
– Милостивый король, – сказал, радуясь, Грегор из Санока, – всё-таки эти поспешность и горячность, с какими вас ведут на трон, предсказывают, что они будут верно у вашего бока. Поэтому надежда на Бога.
Задумчивый Владислав ничего не отвечал, приступили к вечерним молитвам.
Назавтра Гратус Тарновский, два Завиши и несколько молодых, желающих развлечь усталого короля, с утра приготовились выехать с ним на охоту.
Была она для него развлечением, но не такой страстью, с какой предавался ей отец. Владислав особенно любил выезжать на соколиную охоту, а там было соколов вдосталь. Почти ежедневно их приносили в подарках, так что сокольничих для них найти было трудно.
День обещал быть жарким. Лошади уже стояли в замковом дворе, когда в комнатах, предшествующих королевским, послышался некий ропот. В нём нетрудно было различить крикливые голоса, какой-то спор и крики венгров, стоящих рядом с поляками у двери на страже.
Почти каждый день случалось нечто подобное, поэтому значения этому не придавали. Гратус из Тарнова выбежал узнать о причине спора, и через мгновение вернулся бледный и оцепеневший.
Король не стал выходить, хотя на его руке уже была перчатка для птиц.
– Что это за шум? – спросил он.
– Правда, – буркнул смешавшийся Гратус, – не знаю.
Какой-то человек пробивается к королю, хочет обязательно его увидеть… стража не пускает. Он специально кричит, чтобы его слышали.
– Кто же это? Может, обиженный? Требующий правосудия? – спросил король, подаваясь вперёд.
– Милостивый пане, какой-то бродяга. Ксендз Ласоцкий по вашему приказу поддержит его каким-нибудь пожертвованием… не выходите.
– Но я хочу его видеть! – прервал Владислав, хмурясь и слегка отодвигая Тарновского.
Король стоял на пороге большой залы, когда в другом её конце вырывался из рук двух верзил загорелый, сильный мужчина, высокого роста, в рваной одежде, с открытой заросшей грудью; увидев короля, он поднял руку и воскликнул:
– Я должен говорить с королём! Должен!
– Отпустите его! – воскликнул Владислав.
Прежде чем исполнили этот приказ, за незнакомым человеком показались уже беспокойные за королевскую безопасность Гуниады, Оршаг и несколько других.
Вошедший бросился вперёд, ища глазами короля. Он его узнал по фигуре и лицу… Упал на колени, но не мог говорить, потому что борьба со стражниками и некое возбуждение сделали его дыхание учащённым.
Тем временем Гуниады и другие прибежавшие остановились тут же.
Стоящий на коленях водил вокруг безумными глазами, потом дрожащими руками начал что-то доставать из-под одежды, и бросил на пол кожаный кошелёк, в котором зазвенело золото. Он поднял к королю руки и заговорил живо, невразумительно, по-мадьярски.
– Вот золото, – крикнул он, – которое мне дали слуги королевы по её приказу за то, чтобы я убил тебя, господин.
Да, я клянусь в этом… меня хотели купить, послали с этим… и вот я пришёл открыться тебе. Не буду убийцей!
Король вовсе не испугался, но побледнел и нахмурил лицо. Прежде чем у него было время ответить, бросить вопрос, подумать, что делать с виновником, за ним уже послышался крик, и по приказу Гуниады на того накинулась венгерская стража, схватила его, один сдавил ему горло и почти на руках вынесли мечущегося.
Сразу по приказу короля побежали поляки, но венгры были такие разъярённые, что невозможно было к ним подступить и говорить с ними.
В мгновение ока исчезли и тот человек, и те, что его схватили. Во дворах воцарилась тишина. Король задержал отъезд.
Весь польский двор сбежался в тревоге за своего пана. Это случилось в минуты, когда ни о какой опасности даже не думали и не допускали.
Напрасно ждал Владислав какой-нибудь новости об этом человеке и приключении… никого нельзя было найти до полудня.
Подошедший епископ Збышек ни о чём не знал. Наконец спустя какое-то время пришёл Гуниады, у него, как обычно, было серьёзное и холодное лицо, даже когда все были возбуждены. Он с поклоном подошёл к королю и, предупреждая его вопрос, сказал спокойно:
– Шуметь не нужно. Человек безумный, как мне кажется.
Солнце напекло ему голову, он нёс чепуху. Не о чем говорить.
– Что с ним сделали? – прервал король.
– Наверное, заключили в тюрьму, как безумного, – равнодушно прибавил Гуниады.
Больше уже ничего нельзя было узнать. Несомненно, венгерские паны дали себе слово, что всем будут повторять то же самое. О судьбе человека никто не знал, старались убрать значение и вес этого события. Однако король этим не дал себя успокоить, но его требования сбывали нейтральными ответами. Все в этот день старались отвести внимание от этого инцидента и стереть воспоминание о нём. Однако же по королю было заметно, что им снова овладело беспокойство.
Грегор из Санока, который не присутствовал при случившемся, узнал о нём только от одного из Тарновских. Он сразу же пошёл на разведку, но Палочи, на которого он больше других рассчитывал, не нашёл. Когда он уже к вечеру появился, его лицо было пасмурным.
От вопросов магистра он сначала отделывался, как от других, объясняя инцидент безумием и стараясь им пренебрегать.
Но Грегора из Санока провести было нелегко.
– Лгите перед королём, что хотите, – сказал он, – даже я готов вам в этом помочь, но для себя хочу знать правду.
– Когда, по-видимому, никто тут её уже не знает, – прошептал после настояний Палочи. – Этот человек был действительно подкуплен слугой Елизаветы, потому что та, что украла корону для ребёнка, могла ради него и на убийство отважиться… или лгал для получения награды.
– Всё-таки в конце концов под угрозой наказания признается, – сказал Грегор.
Палочи махнул рукой и сказал тихо:
– Я там не был… Его брали на пытки! Брали! Клещами его рвали, обжигали…
Он докончил только многозначительным движением.
– Он жив? – спросил Грегор.
– Его приказали разорвать, – произнёс Палочи ещё осторожней и, поднимая глаза, добавил:
– Кто их знает! Может, те, кто боялись, что он их выдаст, ускорили смерть.
– Значит, нам ещё отовсюду окружает опасность! – ломая руки, в отчаянии выкрикнул Грегор. – О! Этот бедный наш юноша, зачем он полез в это осиное гнездо!
Палочи вздрогнул.
– Не говорите этого, не говорите! Я зря проболтался…
Тут нужна была строгость, поэтому подлого злоумышленника наказали. И никому не простим. Ваш господин слишком добрый, но мы за него должны быть жестокими. Пусть и этот человек и воспоминание о нём пройдут.
Палочи ничего уже больше не хотел рассказать. Это событие также никаких дальнейших последствий не имело. От короля скрыли судьбу, которая постигла виновника или безумца, имени которого даже сами не ведали. Поскольку издевались над ним с такой яростью, с такой запальчивостью, что, почти не допрашивая, лишили его жизни.
Таким образом, навеки было покрыто тайной это мнимое покушение на жизнь короля, а догадка тех, которые предполагали, что подосланного убийцу задушили, чтобы отвратить от королевы позор деяния, может, была не без основания. Среди тех, кто клялся Владиславу в верности и служил ему, значительнейшая часть тайно была расположена к вдове.
Наконец настал тот торжественный день, когда на юную голову польского короля должны были надеть корону святого Шчепана. Всё, что окружало Владислава в Пеште, направилось в Белгород. Там сначала в присутствии Ячков и польских панов показали разбитую шкатулку со сломанными печатями, из которой старой Коттанерин была украдена корона.
В ней оказался скипетр, держава и тот двойной крест, который в 1000 году папа разрешил носить перед королём Венгрии, когда отдавал ему корону, предназначенную для Болеслава Польского.
В небольшом белгородском костёле едва могли поместиться виднейшие паны, сановники и духовенство. Толпы обложили его вокруг. Архиепископ Дионисий совершал обряд.
Одежды, в которые облачили короля, стоящего перед алтарём, были те же, которые сохранили с тысячного года, от старости дырявые и выцветшие, но самой своей старостью освящённые.
После богослужения и обряда, в котором участвовал Збигнев Олесницкий, Владислава из костёла в полном королевском облачении проводили к могиле Гейзы и Аделаиды.
Все старые обычаи были сохранены. Суд первым на башне костёла Св. Мартина взмахнул в воздухе обнажённым мечом на четыре стороны света; это означало, что он готов защищать государство от всякого нападения.
Великолепный пир, турниры и игры среди всеобщей радости заключили этот памятный день.
Теперь Палочи действительно мог сказать приятелю, что всё закончилось. Владислав дал перед алтарём неразрывную от государства клятву, за которую должен был воевать. Был королём двух королевств, а епископ Збышек после окончании обряда, с волнением его приветствуя, сказал ему слова, которые запечетлелись в молодой душе как приговор и пророчество:
– Предсказание сбылось… Бог дал тебе власть! Твою голову дважды помазали. Перед тобой несли апостольский крест, ты стал Христовым рыцарем, защитником христианского мира на границе, которую высек языческий меч. Сражайся за веру во имя Отца и Сын, и Святого Духа…
– Amen! – шепнул король.
С того дня, когда он перешёл границу, вплоть до той великой минуты, определяющей его миссию, Владислав рос в глазах всех и чудесным образом взрослел. Это наиболее сильно ощущалось в сравнении с ровесниками, с которыми выехал из Польши, стоя на одной ступени и чувствуя себя их братом.
Сегодня и он, и они с каждым днём убеждались, что он перерос их головой и сердцем. Казалось, что он постоянно работает духом, чтобы отвечать этому великому предназначению христианского вождя, которое возложила на него судьба.
Он постоянно слышал вокруг этот призыв, этот вызов стать вождём, защитником. До конца в смирении и опасении он отказывался взять непосильное бремя, но когда однажды почувствовал, что приговор был необратимым, он старался дорасти до своего предназначения.