Это только так говорится, что с тяжелым возом ходить легко. На самом деле от такой легкости на ногах вылезают кровавые волдыри. Нужно было покупать лошадь. И вот, отрывая по крохам от себя, от слабогрудой Ени, от малышей, Лейб накопил немного денег и однажды в базарный день сходил на Нижний рынок, куда съезжались продавцы всякой живности из окрестных деревень и где, как говорили в городе, можно было купить по сходной цене любую скотину, даже двуногую. Помесив рыночную грязь и приценившись к лошадкам, Лейб сильно расстроился. Он понял, что его капитала хватит разве что на козу. «Ладно, — утешал он себя, — может, в следующий раз повезет, но когда еще это будет? Зима на носу, надо что-то заготовить, одеть пацанов…» О себе и Ене он уже думать не смел.
Так размышляя, он остановился возле долговязого поджарого молдаванина с овечьей шапкой-кушмой на голове. Собственно, не человек этот привлек внимание Лейба, а маленький ишачок, смирно стоявший рядом с ним и трогательно тершийся мордой о бок хозяина. Глаза ишачка, опушенные мохнатыми ресницами и обведенные белыми кругами, точь-в-точь как у клоуна в цирке, были кротко опущены. В Средней Азии, в том кишлаке, где Лейб спасался со своей семьей, ишаки, понятно, встречались на каждом шагу, но здесь, на севере Молдавии…
— Где ты его взял, домнуле (господин)? — вежливо, по довоенной еще привычке, спросил Лейб.
— Долго рассказывать, — отмахнулся молдаванин. Лейб, видать, не первый обращался к нему с таким вопросом.
— Что же с него можно иметь?
— Молоко и брынзу.
Лейб усмехнулся шутке и просто так, для интереса спросил:
— Сколько ты просишь за этого зверя?
Молдаванин назвал цену и, тряхнув кушмой, добавил:
— Купи, еврей, не прогадаешь. Где ты еще найдешь такого осла?
— И то верно… А не сбавишь? — полюбопытствовал Лейб.
Молдаванин был себе на уме. Они рядились, били по рукам и снова расходились, а Лейб думал про себя: «Неужели и правда купить? Ишак, конечно, не лошадь, но все лучше, чем самому надсаживаться». Короче. Леиб уговорил себя, а заодно и купца. Так ишачок перешел к Лейбу, а Лейб стал «Лейб-ишак».
Справедливости ради заметим, что он таки не прогадал. С ослом зажилось полегче. Если бы еще здоровье… Но здоровья-то и не было. Тем временем отбился от рук Вевка, Нёня чуть не умер от воспаления легких. Еня не вынесла этих несчастий…
Чеботарь Ицик сидел на базаре в своей фанерной будке. На нем, как всегда, был рыжий клеенчатый фартук поверх линялой сиреневой майки. Зажав в коленях стальную лапку, на которую был натянут прохудившийся сапог, он прижимал его распоротый кирзовый нос к своему животу. Сложив щепотью грубые пальцы, он раз за разом извлекал из жестяной круглой коробочки (в ней когда-то бренчали монпансье) жменьку мелких сапожных гвоздиков и живо прибирал их губами. Мерно стучал молоток, и на черном каблуке выстраивались, как дождевые капли, серебряные шляпки гвоздиков. Работа кипела.
Вевка глаз не мог оторвать от рук брата.
— С такими ручками, — сказал он наконец, — воровать одно удовольствие.
Не поднимая головы, Ицик буркнул:
— Опять за деньгами явился? Не дам ни гроша.
Вевка всхлипнул и опустился на низенький стульчик рядом с братом. Вид у него был расстроенный.
— Ай, Иця, Иця. Если бы сюда зашли посторонние люди, они бы подумали, что не одна мама нас родила.
— Маму не трогай, — сумрачно отрезал Ицик, — Ты и Нёнька из нее литрами кровь пили.
— Конечно, — вздохнул Вевка, — зато ты удался, любимчик-мизинчик. Передовик производства… Но не будем выяснять отношения.
И он снова испустил тяжелый вздох.
— Может, ты решил стать порядочным человеком? — Ицик на миг поднял глаза и глянул на Вевку, Словно шилом кольнул. — А может, твои казенные стерлись? Подкинуть подметки, а?
Вевка с ухмылкой обозрел свои грубые башмаки и кротко ответил:
— Нет, браток, мою обувку носить не сносить.
— Еще бы! Ты же больше сидишь, чем ходишь…
Вевка, прицокивая языком, слушал брата и одобрительно кивал. В другой раз, конечно, он бы давно его срезал, но сейчас…
Когда Ицик замолчал, Вевка поднял руку и скорбно, с набежавшей слезой, вымолвил:
— Хватит, Ицик. Не время считаться. Крепись…
Молоток чеботаря повис в воздухе.
— Наш папа… — продолжал Вевка. — Наш дорогой батя…
— Что ты брешешь? Я его час назад видел здесь, возле складов!
Вевка только руками развел.
На сапожном подпиленном столике теснились перед Ициком коробочки с тексом и деревянными шпильками, рашпиль, клещи, обмотанный изолентой нож с блестящим косым лезвием. Там и сям валялись обрезки кожи и обрывки вощеной дратвы. В корзине, стоявшей рядом, громоздились ожидавшие своей очереди сандалеты, грубые женские туфли на низких каблуках, клепаные щегольские бурки со строчными войлочными голенищами…
Ицик поднял глаза на брата и вдруг, по-бабьи заломив руки, стал мучительно долго отлипать от своего сиденья. Перешагивая через столик, он задел его ногой, и весь сапожный припас полетел на пол. Вевка не торопясь запер будку и отправился следом за Ициком.
Потерянный от горя, Ицик взбежал на крыльцо отцовского дома. Его взлохмаченные волосы прядями прилипали к вспотевшему лбу. Он был бледен, и только синие полукружья под глазами выделялись на лице.
Из комнаты навстречу ему выбежал Нёня, средний брат. Раскинув руки, он припял Ицика в объятья.
— Ой, брат, горе нам! Хорошую шутку выкинул батя — оставил нас круглыми сиротами!
— Где он?
— Там, во второй комнате, на диванчике.
Ицик стоял как вкопанный.
— Не могу… не могу к нему… ноги не идут! Час назад видел. Как это случилось?
Нёня вопросительно глянул через его плечо на вошедшего Вевку.
— Обыкновенно… — глазки у него забегали. — Вообще-то меня дома не было. Пусть Вевка расскажет.
Ицик повернулся к старшему брату, который — руки в карманах — стоял опершись о косяк.
— Говори!
— Понимаешь, Иця… — Вевка начал издалека. — Все произошло так быстро, что я не сразу сообразил. Он почему-то пришел раньше обычного, завел ишака в сарай, а потом говорит: «Голова раскалывается».
Вевка замолк и зашагал по комнате.
— Что же ты молчишь? Не тяни из меня жилы.
— Вот… а я ему говорю: «Может, подогреть тебе бульон?»
Вевка снова замолчал.
— Говори же! — еле сдерживался Ицик. Слезы стояли у него в глазах.
— А я что делаю?.. Короче, пошел ставить бульон, вдруг слышу хрип… Кинулся в комнату, а он уже готов. И даже руки на животе сложил.
— Папа! Дорогой папочка! — вырвалось у Ицика, и он кинулся во вторую комнату. Когда братья вошли туда за ним, Ицик уже сидел возле накрытого простыней тела и, втянув голову в плечи, горестно, как-то по-женски, качался из стороны в сторону.
Размазывая по лицу слезы, он сказал с укором:
— Лучше простыни вы уже не нашли? Для родного отца!
Вевка и Нёня молчали. Потом Нёня решился:
— Брат, надо что-то делать. А денег у нас, ты сам знаешь… — и он осекся.
— Послушай, Иця, — вступил Вевка, — возьми себя в руки. Из нас троих ты самый путный. Надо похоронить батю по-человечески.
— Ой, папа! — надрывался Ицик. — На кого ты меня оставил? Ради кого всю жизнь мучился, белого света не видел, недоедал, недосыпал?.. Ради мазурика и шулера! Берите, пейте и с меня кровь! Сколько?..
— Всего семь червонцев.
Он встал со скамеечки, вынул из заднего кармана обтерханный кошелек и начал, мусоля пальцы, отсчитывать рубли.
В это время на дворе послышался скрип колес и раздался грубый окрик:
— Трр! Дышло тебе в зубы, стой уже!
Ицик обомлел.
— Это кто? — спросил он прерывающимся голосом.
Нёня придвинулся ближе к Вевке, словно хотел спрятаться за его широкую спину.
— Разве ты сам не слышишь? Кто еще может так ругать своего ишака, кроме нашего папочки, пусть он живет сто двадцать лет!
Диван дрогнул, простыня на нем зашевелилась, я из-под нее выглянула небритая, с перебитым носом, физиономия Джона. Он был несколько смущен.
— Ицик, ты не подумай… я ни при чем… это они.
— Подонки, — только и сказал Ицик, как сплюнул, и двинулся к двери. У выхода его шатнуло.
Старый Лейб с кнутом под мышкой распрягал ишака.
— Ты что, выходной сегодня? — спросил он сына.
— Нет. Пришел оплакивать тебя.
— Меня? Но я, слава богу, еще на ногах.
— Твои сыночки уже похоронили тебя заживо. За семь червонцев.
Лейб не понял.
— Ноги моей здесь не будет! — накалялся Ицик.
— А что случилось?
— У них спроси.
И, махнув рукой, Ицик пошел со двора.
Минут через десять Лейб заглянул в сарай, насыпал корма ишаку и стал рассказывать ему о новой пакости, учиненной Вевкой и Нёней. Настроение у него было поганое. Голова и впрямь разболелась, а вдобавок и сердце стало теснить.
— Как тебе нравится? Они уже готовы спровадить меня на тот свет. Хороших сыновей я вырастил, а?
Ишак повел ушами и стукнул копытом о землю. Если бы он мог говорить, то наверно сказал бы: «Ты старик, но и я старик. Твои дети — твои заботы».
— Пропади оно все пропадом… — Лейб потер грудь и опустился на колоду, стоявшую в углу сарая. — Ай, Вевка, ай, Нёня — два камня на моем сердце!
Тем временем Вевка, Нёня и Джон обмывали провал операции.
Налей-ка рюмку, Роза,
Ведь я пришел с мороза… —
блатным голосом ныл Нёня, подыгрывая себе на гитаре.
— Заткнись, мул! — хмуро приказал Вевка. Он сидел теперь у стола, обхватив голову ладонями, и думал, что делать: с Джоном надо было рассчитываться, а Ицик…
Нёня оскорбленно замолчал. Из всех троих братьев он был средним не только по возрасту, но и по росту, по характеру, по уму. Когда Вевка в очередной раз садился за решетку, он сапожничал вместе с Ициком. Когда же старший брат освобождался, Нёня прилипал к нему. Ума как ума, а хитрости ему хватало на троих. Он был мастер на всякие подлые выдумки, но предпочитал загребать жар чужими, в основном Вевкиными, руками. Вместе с тем он побаивался Вевкиных кулаков и держался с ним подобострастно.