— За тебя, Гавриел, за нашу встречу! Чтобы мы всегда понимали друг друга, как в детстве.
— За нас всех! — добавил Гавриел. — За Девятое мая!
— Конечно, само собой! Ты ведь у нас ветеран.
Выпив, Берка подцепил вилкой маслину, вытер ладонью губы и сказал сыну, показывая пальцем на Гавриела:
— С этим вот старшиной милиции мы не раз устраивали налеты на поповский сад.
Откинувшись на спинку стула, Берка звучно рассмеялся.
— А помнишь, Гавриел, как тот горбатый сторож поймал нас… забыл его имя…
— Кирикэ, — подсказал Гавриел, — дед Кирикэ.
— Точно, Кирикэ! Ох и отлупил он нас тогда!
— А поп стоял рядом и приговаривал после каждого удара прутом: «Не кради, чадо! Не желай ничего, что у ближнего твоего…»
— Так давай, Гавриел, выпьем вторую за наше детство, за те годы. Как поется в песне:
На душе моей печаль:
Годы детства, мне вас жаль.
Старость близится, как ночь,
Радости уходят прочь.
Годы детства — золотая даль!
Пей, Гаврилик! За детство грех не выпить.
— Где ты работаешь, Гарик? — спросил Гавриел.
— В универмаге, товароведом.
— По моим стопам пошел, — подтвердил Берка, — Но уже с образованием. Династия, можно сказать…
Лицо его раскраснелось от коньяка, покрылось каплями пота.
— Думаешь, так просто было устроить его на это место? Везде теперь надо подмазывать.
Гарик посмотрел на Шабсовича, потом на отца.
— Не волнуйся! — замахал рукой Берка. — Гавриел Шабсович хоть и милиционер, но он не шестерка. Я прав, Гавриел?
Шабсович пожал плечами.
— Я, скорее, один из шести, — улыбнулся он.
— Как это понять?
— Долго рассказывать. Может быть, в другой раз…
Он глянул на часы.
— Я, пожалуй, пойду.
Шабсович чувствовал себя не на месте. Постоянные переглядывания Берки с сыном, подозрительные взгляды Гарика, которые он ловил на себе… нет, надо идти!
— Фэ, Гавриел! Ты меня обижаешь. Посиди хоть полчасика со старым другом. Я тебе еще не все сказал.
— Ладно… — Гавриел снова присел к столу, — Полчаса, не больше.
Берка снова вытер пот на лбу.
— В Черновцах у меня нет проблем: я знаю всех, кого надо знать. Но здесь… здесь, Гавриел, кроме тебя, мне положиться не на кого. Я Гарику так и сказал: «Отыщи мне Гавриела Шабсовича. Он мой лучший друг, и он нам поможет».
— Чем же я могу помочь? — удивился Шабсович.
У него вдруг засосало под ложечкой. Хотелось закурить. Он вытащил из кармана пачку «Беломора» и вопросительно посмотрел на Гарика.
— Курите, курите, пожалуйста! Сейчас я принесу пепельницу, — и Гарик быстро вышел за дверь. Даже слишком быстро, как показалось Шабсовичу.
Берка придвинулся ближе.
— С тобой мне нечего играть в жмурки. Скажу все как есть: он таки мой сын, но еще немножко ума ему бы не помешало. Сидит на дефиците… А если уже сидишь на дефиците, грех не заработать пару копеек. И почему нет? Ты сам знаешь, как легко жить на одну зарплату. А молодежь… то одно хочется, то другое. Но надо же иметь голову на плечах. Я сам всю жизнь в торговле. А мой Гарик немножечко влип. И, как ты понимаешь, я должен теперь его вытащить. Для того и приехал…
Гавриел молчал. Все стало на свои места. «Так вот что. Сыночек его влип. Оттого-то я ему и понадобился. А я уж бог весть что подумал…»
Шабсович уже не ждал пепельницу. Закурив, спросил:
— Если я правильно понял, ты хочешь все это провернуть через меня?
— Ну да! — обрадовался Берка. — Ты меня понял правильно. Гавриел, дружище, ты их всех знаешь там, в своей конторе.
— Что же я должен сделать?
— Только одно: свести меня со следователем.
И Берка громко спросил:
— Гарик, как его фамилия?
Гарик будто ждал этого вопроса и тут же возник в комнате.
— Константинов. Капитан Константинов, — торопливо сказал он, словно боялся запоздать с ответом.
Гавриел усмехнулся.
— А что же дальше?
Берка тоже засмеялся.
— Гавриел, не будь ребенком! — И он потер пальцы, как будто считал деньги. — Кто теперь не берет? Сверху донизу — все! Лишь бы только давали. Да и ты в обиде не останешься.
Шабсович помолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец, словно решившись. И погасил папиросу в пепельнице, услужливо подставленной Гариком. — Хорошо, граждане дорогие.
Он встал, надел китель, застегнул его на все пуговицы.
— Спасибо за угощение, за сердечный прием. По прежде чем уйти, я бы хотел тебе сказать, Берка, вот что. Меня очень тронуло, что ты не забыл старого друга, с которым вместе воровал поповские яблочки. Жаль только, что розги Деда Кирикэ и поповские наставления мало чему тебя научили. Ты как был сыном бакалейщика, таи и остался…
Берка сидел ошарашенный, словно его раздели посреди улицы. На лице у него все еще блуждала самоуверенная улыбка, но в глазах уже появился страх.
— Я не хочу теперь вдаваться в разговоры, — продолжал Шабсович. — У меня сегодня праздник. К тому же я все-таки ваш гость. Но что касается твоего сына, то должен снова тебе напомнить: яблочко от яблони недалеко падает.
И он шагнул к двери.
С того места, где стоял Гарик, послышался нервный смешок.
— Старый друг… лучший друг… — давился Гарик словами. И вдруг сорвался на крик: — Зачем ты его сюда притащил? Коньяком поил! Разве ты не видишь? У него на лице написано, кто он такой!
— Перестань, Гарик, — пришел в себя Берка. — Успокойся. Пусть он идет куда шел.
Шабсовича словно по голове шарахнули. Сзади, предательски…
— Нет, ты только посмотри на него, на старшину этого! — надрывался Гарик. — Праздник у него! Еще одну бляшку нацепили! Сейчас начнет рассказывать, как проливал кровь за мое светлое будущее! Святой идиот!
Шабсович тяжело поднял голову. Глухая серая стена вдруг выросла между ним и Беркой с Гариком. Издалека послышался свист. Он приближался, становился все пронзительнее. Еще миг — и снаряд взорвется рядом, как это было тогда, в январе сорок пятого. «Я должен успеть!» Он зажал уши руками и бросился всем корпусом, головой вперед, на эту серую глухую стену — в свою последнюю атаку.
Раз в неделю, в воскресеньеРассказ
Ханця и Эла когда-то жили по соседству в одном дворе, дом к дому, дверь в дверь. Как водится между соседками, они не раз ругались по пустякам, ссорились, снова мирились. Время шло, они постарели, обе потеряли мужей. Сначала умер муж Элы, а год спустя овдовела Ханця. Дома их снесли, махалу сровняли с землей, а людей расселили в разных концах города, зато — в новых микрорайонах со всеми удобствами.
Ханця живет с дочерью и зятем, а бездетная Эла коротает время одна, в маленькой квартирке на втором этаже.
Каждое воскресенье, часов в десять, Ханця приезжает навестить бывшую соседку. К этому времени Эла уже стоит у окна, опершись мягкими локтями о подоконник, приземистая, кругленькая, похожая на добрую ласковую кошку. Она глаз не сводит с остановки, и когда автобус наконец подъезжает и оказывается, что среди прибывших Ханци нет, она провожает его долгим взглядом: мало ли что, Ханця — рассеянная голова, еще может с кем-нибудь заболтаться и уехать бог знает куда.
Сегодня Ханця не заставляет себя долго ждать. Эла, увидев ее сверху, спешит открыть дверь. Ханця на нее совсем не похожа: высокая, худая, со смуглым вытянутым лицом, с костлявым подбородком и маленькими живыми глазками.
Переступив порог, Ханця по-родственному обнимает Элу.
— Ой, люба моя! — Эла всплескивает пухлыми ручками. — Ты, наверно, вся продрогла. Я чай поставлю!
Ханця не спеша раздевается, сует в рукав шерстяной платок и вешает пальто на крючок в коридоре.
— Как себя чувствуешь? — спрашивает Эла из кухни.
— Сказать по правде, — отвечает Ханця, стаскивая мокрые полуботинки, — мне некогда себя чувствовать. Мои дети, пусть они будут здоровы, находят мне работу…
Эла уже вернулась в коридор. Ее круглое лицо сияет от гостеприимства.
— Вот, Ханця, твои шлёпки. Они целую неделю тебя ждут не дождутся.
Ханця спохватывается.
— Ах, чуть не забыла! Зять недавно принес килограмм, и я припрятала один специально для тебя.. — Она извлекает из кармана пальто лимон.
Эла смущается. Берет лимон и зачем-то нюхает его.
— Спасибо, люба моя, спасибо. Так мы сегодня попьем чай с лимоном.
Вскоре подруги садятся за стол. На чистой голубом скатерти стоит широкое блюдо с коржиками. На отдельном блюдце — подарок Ханци, половина лимона, нарезанного тонкими ломтиками. На другом — варенье из белой черешни. Начинается чайная церемония.
Эла пьет медленно, звучно, наслаждаясь каждым глотком. Время от времени она подносит ко рту ложечку с вареньем, облизывает ее кончиком языка и лишь после этого запивает чаем из высокой белой чашки с золотым ободком.
У Ханци — ее любимый тонкий стакан с вычурным подстаканником. Она быстро расправляется с чаем и начинает рассказывать о своих детях, выкладывает другие новости, накопившиеся за неделю.
— Мой зять ходит сам не свой, — сообщает она.
Эла даже отодвигает чашку.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего особенного. Они выбирают нового заведующего.
— А старый им уже не годится?
— Не то чтобы… Просто новый, с божьей помощью, будет лучше старого. Я знаю? Сейчас такая мода.
— Да-да, — кивает подруга и бросает взгляд на стоящий в углу телевизор. — На этой неделе таки передавали, что кого-то снимают. Но кого, я не расслышала из кухни… Ладно, лишь бы на земле было тихо!
— Очень ему это надо, — бормочет Ханця, жуя очередной коржик.
— Надо? Кому?
— Я имею в виду, что ему не надо.
— Так кому же?
— Ихнему президенту. Если бы он и его жена пережили хоть половину того, что имели мы во время войны.
— Что говорить! — соглашается Эла. — Одно слово — их образ жизни!
— Конечно, если у людей нет никаких забот на голове!.. Кстати, я недавно видела в нашем гастрономе Тамару. За мясом мы стояли. Мой зять не может без мяса на обед.