ОНАИОН поднялись, нехотя разделились и канули в темноту.
Мы остались втроем — спящий мужчина, женщина и я — три островка одного зыбкого архипелага.
Я по-прежнему вертел в пальцах белую гвоздику. Все, что могло совершиться и не совершилось, теперь прокручивалось в обратном порядке: «прямо как в кино… ваш цветок… дочка… ушла… разрешите подарить вам…»
Нет, ничего этого быть не могло. Плохой рассказ.
И я снова посмотрел туда, где сидела женщина, окутанная одиночеством…
«Он подошел к женщине, но сесть не посмел.
— Извините, я могу чем-нибудь вам помочь?
Она, сухо:
— Не можете.
— И все-таки?..
Она, враждебно:
— …
— Смотрите, какой цветок…
Ее губы насмешливо сжались.
— Хоть бы что-нибудь новое придумали! — она отвернулась к окну и дальше говорила, глядя в темноту за стеклом: — Все одинаковые. Начинаете с красивых слов, а кончается…
— Поверьте, я не…
— Мы и так слишком много вам верим. Забываем обо всем на свете…
Слова, слетавшие с ее губ, ударялись в стекло и падали, как падает, случается, залетевшая в комнату синичка, обманутая прозрачной синевой окна.
— Не вы — мы сами себя обманываем, — с горькой окончательностью заключила она. — И вы такой же, как все. А может быть…»
— Строительная! Машина следует…
Дремавший мужчина резко поднялся и, качаясь, двинулся к открытой двери.
Еще одним островком стало меньше в разливавшемся половодье ночи.
Следующая остановка была моя. Неужели я так и буду сидеть с гвоздикой в руках и прислушиваться к голосам собственного воображения, втягивающим меня в странные игры. К чему эта придуманная жизнь, когда настоящая — вот она, рядом?! Почему я сам (не «он», а я) не подойду к ней, не спрошу, что у нее стряслось, не попытаюсь помочь?
Подняв голову, я посмотрел на женщину. Наши взгляды встретились. Она, кажется, уже успокоилась. Слегка пожала плечами, словно извиняясь передо мной за недавние слезы, и вынула из сумочки пудреницу.
Ну вот, убеждал я себя, ничего страшного. У женщин так часто бывает: настроения, капризы…
Я стоял один посреди ночи. Изнутри освещенный троллейбус с укоризненным завыванием уносился от меня в темноту.
ОНАИОН. Мужчина. Женщина. Островки. Необратимость. Где они? Все исчезло, осталось во вчера, а я не захотел или не смог этого сохранить.
И сегодня еще не наступило.
ПасторальРассказ
Я лежал посреди широкого поля. Навзничь. Затылком я чувствовал тепло зеленой земли, лбом — прохладу синего неба. Я, кажется, спал и видел сон.
…Я стою на коленях возле Евы. Приложив ухо к ее круглому животу, я прислушиваюсь к биению маленького сердечка — к новой, еще не родившейся жизни.
И весь мир с его лесами и полями, горами и океанами, зверями и птицами — все, даже тонкая былинка, беспечно растущая под небом, в этот миг затаило дыхание.
— Адам, как мы назовем нашего первенца?
— Каин…
Сказал — и вздрогнул. Далеко-далеко, у самого горизонта, где земля обнимается с небом, прокатился и замер тихий гром. Он пророчествовал о потопе.
Последний и первый, первый и последнийРассказ
Конец. Конец света…
Крик рвался из его груди, просился наружу, однако Ноях только сильнее прикусывал губы. Он сидел на лавке в своей каюте и смотрел, как огонек догорающей свечи, облипшей стылыми восковыми слезами, бросал на шершавую дощатую переборку беспокойную тень, которая металась вместе с ковчегом из стороны в сторону, словно кто-то, стоя у Нояха за спиной, оплакивал покойника — безмолвно, но страстно.
Конец. Конец света…
Нет больше гор, нет полей и лесов, не осталось ни малой травинки, ни одной живой души. Всякое создание на земле и под небом, которое дышало и тянулось вверх, к солнцу, захлебнулось волной Потопа.
Ноях провел ладонью по столбу, подпиравшему кровлю ковчега. Пальцами, как слепой, нащупывал он глубокие зарубки — каждая из них отмечала прожитый после катастрофы день. Сорок шесть зарубок — сорок шесть вечеров и рассветов с тех пор как Ноях, его семья и спасенные им твари скитаются над загубленным, переставшим существовать миром.
В первые недели он не мог сомкнуть глаз — его преследовали крики и вопли мужчин, женщин и детей, предсмертный рев животных. Все это сливалось в единый ужасающий стон, затоплявший землю и постепенно стихавший за немолчным шумом дождя и воем разбушевавшейся стихии…
Как он, праведный Ноях, пережил все это в наглухо задраенном корабле? Как не сошел он с ума от внезапно наступившей тишины?
В короткие минуты, когда сон все-таки смежал его тяжелые веки, ему снилось одно и то же: он блуждал в непролазных болотах, и трясина обхватывала его гигантской змеей, все крепче сжимавшей кольца. Он рвался из ее объятий, протягивал руки в пустоту, пытаясь ухватиться хоть за соломинку, а между тем зловонная жижа уже вливалась в его уста, и он задыхался. В последнее мгновенье, когда сердце, казалось, уже останавливалось и в угасающем сознании мелькала последняя мысль: конец, дети… больше ничего не будет, — Ноях просыпался в холодном поту. И потом лежал без сна, неподвижно, на своей жесткой подстилке и вслушивался в кряхтящие вздохи такелажа, в плеск воды у бортов и равнодушный гомон дождевых капель.
А ковчег, этот единственный островок жизни в погибшем мире, качался на волнах и, повинуясь непредсказуемым течениям Потопа, плыл по бескрайним волнам туда, куда вел его бог.
Однажды, это было, кажется, в двадцатую ночь, Ноях пробудился до зари с чувством человека, забывшего перед уходом из дома захватить что-то важное. Он облазил всю каюту, потом разбудил сыновей и вместе с ними принялся обшаривать каждый уголок своего. громадного плавучего саркофага. Они заглядывали в трюмы и отсеки, в клети и клетки, в фуражные кладовые, снова и снова пересчитывали животных, гадов и птиц… все были на месте: семь пар чистых и две — нечистых.
Сыновья злились и смотрели на старика сердитыми заспанными глазами: «Что вдруг стряслось, отец?» — «Забыл… А что — не знаю».
— И из-за такого пустяка ты поднимаешь шум среди ночи? — возмущался Яфес. — Ну, забыл… Что же, мир перевернется? Так он уже перевернулся!
— Ты не прав, сын мой.
Он стоял против сыновей в тесном коридоре. Вглядывался в глаза каждого. Вот они, его плоть и жизнь, от одной матери рожденные — и все такие разные, не похожие ни на него, ни друг на друга. Вот первенец Шем, смуглолицый, с большими темными глазами, в которых издавна затаилась неизбывная скорбь… откуда ей было взяться в мальчонке? Вот Хом, именуемый в семье «скарабеем». Видом не вышел — высокий, худой, ушастый, длиннорукий и длинноногий, но в работе — ловкий и сноровистый. Вот Яфес, младший, всеобщий любимец, статный молодец с белокурыми, до плеч, волосами. Удержать его дома было невозможно: целыми днями он бродил по лесам с луком и стрелами.
— Ты неправ, сын мой. Пустяков в мире нет. Господь не утруждал себя сотворением лишнего. Даже те создания, которые кажутся бесполезными — букашка, блоха или комар, — имеют свое предназначение, свое место среди других тварей, и в каждой из них всевышний обнаруживает себя.
— Даже в крысе? В жабе? В змее? В мерзких пресмыкающихся гадах? — отозвался Яфес, передернувшись от брезгливости.
Ноях на минуту задумался, расчесывая бороду своими грубыми, заскорузлыми пальцами землепашца.
— Когда человек согрешит, — сказал он наконец, — и приходит время карать его за грехи, господь смотрит на этих несчастных тварей и думает про себя: «Им позволено жить, хотя польза от них небольшая. Чем же человек хуже их? Неужели мне искоренить его? Ведь он может принести миру столько добра!»
— И поэтому, — горько усмехнулся Шем, — твой всевышний ниспослал на мир Потоп, уничтоживший всё живое?
— Да, это правда, — вздохнул Ноях, — но даже бог не мог предвидеть, что единственное существо, которое он наделил разумом, обернет его против себя…
На этом спор закончился. «Поняли ли они меня? — думал потом Ноях, не раз возвращаясь в мыслях к ночному разговору. — Впрочем, сыновья редко понимают отцов».
И все же томящее чувство утраты, ощущение, что на покинутой земле он забыл нечто очень важное, исчезнувшее бесповоротно, точило его, грызло его разум. Но что? Хоть возвращайся назад, домой… Ах, где он теперь, этот дом, эта желанная пристань, к которой мог бы пристать ковчег?
Ра отложил книгу и подошел к иллюминатору. Он привычно вглядывался в темноту, все еще надеясь, что вдруг, ненароком, как бывает в сновидениях, откроется его взгляду Голубая планета.
За иллюминатором начался звездный дождь. Ярко-красные, зеленые и фиолетовые, желтые и розовые раскаленные обломки материи мелькали в плотном, все сгущавшемся пространстве, и за ними тянулись длинные пышные хвосты. Перед тем как истаять, они вспыхивали ярче. Во время таких дождей Ра чувствовал себя особенно одиноким в звездном челноке «Гимл». Еще мальчиком, когда Ра жил вместе со своим племенем Странников в астролете «Байс», он, бывало, сутками сидел в слайдокамере: стоило зарядить проектор кассетами, и на десятках экранов оживали фантастические пестрые картинки. Кристаллические кассеты, сконцентрированная память летающего племени, открывали перед ним таинственные миры, и он, Ра, всматривался в эти образы с трепетом в сердце, полном изумления и страха.
Звезды… мириады звезд. Одни рождаются, другие умирают. Каждая звезда, как бы она ни была мала или велика, имеет свое место в галактике, свой дом, свою судьбу. А Странники? Неужто в бесконечной Вселенной нет берега, к которому мог бы пристать их астролет? «Байс» — значит дом, нечто надежное, уютное, спокойное. Из слайдокамеры Ра возвращался измученный, растревоженный и, повалившись на постель, тут же засыпал.
В детстве маленький Ноях пропадал все лето у деда на бахче. Старый Месошелах жил на отшибе, в стороне от детей. Несмотря на свои более чем преклонные годы, он был здоровым, крепким стариком с длинными жилистыми руками и широкими, как листья тыквы, ладонями.