Среди внуков — а на внуков его сыновья и их многочисленные жены не скупились — Ноях был ему ближе всех. Это он, Месошелах, дал ему имя Ноях — «покой» — и, простерев руки над новорожденным, благословил его на веки вечные, сказав: «Он утешит нас в трудах рук наших при возделывании земли, которую проклял господь».
Нояху запомнились поздние вечера на бахче: они с дедом сидят у костра, над их головами мерцает тихое небо, что ни миг роняющее новую звезду. Сердце у мальчика замирает, он прижимается к руке старика.
— Дед, а не может случиться так, что небо в одну ночь растеряет все звезды? Дед, почему днем бывают и солнце и луна, а ночью — только луна? Дед, почему?
— У тебя целый мешок «почему», — останавливает его Месошелах, — чтобы на них ответить, мне понадобится еще тысяча лет жизни.
— Дед, откуда я?
Месошелах подбрасывает в огонь сухие колючки и поглаживает себя по величавой волнистой бороде, словно велит волнам успокоиться.
— Когда я взял для твоего отца жену Батенош, они полюбили друг друга, и она принесла ему сына. И тело младенца было бело, как снег, и румяно, как цветок розы, а волосы на голове — белее овечьей шерсти. И глаза его были прекрасны, и когда ом открыл их. весь дом осветился светом солнца. И устрашился отец твой Лемех и прибежал ко мне. Он решил, что дитя зачато не от него, а от Сынов Неба, и умолил меня пойти к моему отцу Еноху, который жил тогда среди них, чтобы узнать правду. И я отправился на край земли, зная, что найду там своего отца, и Енох сказал: «Вот я, сын мой, но зачем ты пришел ко мне?» И я поведал ему о том, что случилось в доме Лемеха, и он сказал: «Новые дела совершатся на земле, ибо среди ангелов и Сынов Неба многие грешат и входят к земным женщинам, и рождают с ними детей. Оттого будет послан на землю гибельный потоп, но это ваше дитя спасется. И скажи Лемеху, сыну своему, чтобы не тревожился: тот, кто рожден в его доме, воистину его сын, как и клянется в том жена его Батенош. Ступай…»
Колючки потрескивают, искры восходят ввысь, словно упавшие звезды возвращаются на свои места.
— Дедушка, а где же они?
— Кто?
— Сыны Неба.
— Кто их знает, внучек? Может, со временем это станет ведомо тебе или твоим внукам. Я знаю лишь, что чудесное дитя — это ты… Но пойдем в шалаш, нора спать.
Голова старого Месошелаха была набита разными сказками и преданиями, как спелый гранат — сочными зернышками. От деда услышал Ноях и страшную историю о двух братьях, живших за девять поколений до него. В ту ночь он уже не спал — лежал, затаившись в шалаше, и вслушивался в темноту: не прозвучат ли в поле тяжелые шаги проклятого Каина? Но дед успокаивал его: спи, Каин давно на луне.
И тут же рассказывал про луну.
— Давно это было. Земля еще не слышала голоса человеческого, все твари жили в согласии, и мир не ведал о грехе. Тогда солнце и луна вместе царствовали на небе. И луна возроптала: «Господи, разве подобает двум царям один венец носить?» — «Иди, — ответил всевышний, — и сама умали себя». — «За то ли, господи, что правдивое слово я молвила, ты умалить себя велишь мне?» — «А ты как думала? Нелегко достается правда. Но я милостив: возьми себе звезды в свиту свою…»
— Прости нам, боже, хоть часть грехов, — вздыхал Месошелах, ворочаясь перед сном, — иначе миру не устоять.
Годам к пятнадцати у Нояха прорезалась бородка. Он чувствовал, что с его телом что-то происходит. Он стал неуклюжим, нескладным, и это вызывало у его старших товарищей смех. К тому же у него ломался голос, и в жарких спорах он нет-нет да и пускал петуха. Его все больше манило одиночество.
По утрам он ходил на реку. Прохладная чистая вода смывала с него сладкие, уже не мальчишеские сны, которые не давали ему по ночам покоя. Потом он лежал на влажном песке, закрыв глаза и разбросав руки, и снова погружался в палящий угар своих видений.
Как-то утром, придя на реку, он приметил издалека трех девушек, стиравших белье. Стоя в воде чуть повыше лодыжек и высоко подобрав подолы платьев, они были похожи на диковинных красивых животных.
Ноях как в землю врос. Одна из девушек выпрямилась, поправила локтем сбившиеся волосы и вдруг оглянулась. Ноях рухнул, словно этот взгляд подрубил его. Он лежал, зарывшись головой в высокую траву и не смея шевельнуться. Лицо у него горело. С реки доносился плеск, обрывки слов и дразнящий, бессмысленный девичий смех. Потом стало тихо. Ноях приподнял голову. Девушки, видимо, покончили со стиркой и собрались уходить. Та, которая оглянулась на него, еще возилась у корзины с бельем.
— Идите, идите! — сказала она подругам. — Я догоню…
Когда они, покачивая на головах тяжелые корзины, скрылись за рощей, она ловко, одним движением сбросила с себя красное платье. Длинные черные волосы рассыпались по ее загорелым плечам. Она тряхнула головой и, рассмеявшись чему-то, с шумом бросилась в воду. Ноях не мог оторвать от нее глаз. Каждая жилочка его тела дрожала. Такого волнения он еще никогда не испытывал. На миг он закрыл глаза: может быть, это тоже сон? Нет, все было наяву. Он снова всмотрелся. Легкая зыбь ходила по поверхности реки и — ничего. Он привстал, подбежал ближе — пусто. Красное платье лежало на том же месте, где она его бросила, возле корзины с бельем. Сердце его сжалось в предчувствия беды. И вдруг он услышал у самого уха:
— Ты от меня прячешься? Я за тобой давно слежу, дурачок.
Она стояла на коленях под молодой ивой, как полудевушка-полурыба, хвост которой терялся в траве. С мокрых черных волос скатывались по ее телу узенькие живые ручейки.
— Иди, иди ко мне, мой Адам, — звала она и манила его. — Иди, не бойся.
— Нет, нет, — бормотал он разом пересохшими губами, но руки его сами тянулись ей навстречу.
— Я дам тебе отведать запретный плод, — шептала она. — Он сладок и сочен…
Звездный дождь почти перестал. Ра подошел к Успокоителю и нажал клавишу. Мягкие серебряные звуки разлились по салону челнока. «Гимл», «верблюд», корабль межзвездной пустыни, уносил его все дальше от астролета.
— Рош, — спросил он однажды, — откуда происходит наше племя? Я знаю, что об этом не принято говорить, но неужели мы всегда были Странниками?
Рош, один из старейших обитателей астролета «Байс», несмотря на свои годы и занятость, тянулся к молодежи. Долгие часы проводил он среди юношей и девушек, прислушиваясь к их горячим спорам, отвечая на терпкие вопросы и тихо радуясь про себя: «Хорошее поколение».
— Твой вопрос, Ра, — спокойно ответил Рош, — запретен лишь потому, что не ясен.
Он закрыл глаза. На его ресницах задрожала тишина.
— Есть легенда, что в мире, где солнце встает на востоке и заходит на западе, в мире, который мы называем Голубой планетой, жило некогда немногочисленное племя пастухов. Они уводили свои стада высоко в горы, где росли сочные травы, но когда ветер с севера приносил первые холодные ночи, это кочующее племя сходило в долину. И так из поколения в поколение они тянули нить своей жизни. Заря будила день, а закат убаюкивал его в колыбели ночи…
Рош помолчал.
— Откуда же дошли до нас эти легенды, если на протяжении тысячелетий мы, как призраки, блуждаем по космосу? Ты знаешь, я долго рылся в исторических хрониках, но мои поиски обычно заканчивались ничем. И все-таки однажды, листая одну древнюю рукопись, принадлежащую к Эпохе Ностальгии, я натолкнулся на упоминание о пришельцах, посетивших Голубую планету. Они, писалось там, подружились с племенем пастухов, а потом и породнились с ним. Их потомки будто бы и положили начало нашим странствиям.
— А зачем же им понадобилась эта миграция в космос? Для какой цели?
— Видимо, они хотели сохранить новый род и не были уверены, что он уцелеет на Голубой с ее бесконечными войнами.
Ра сидел ошеломленный. Ему нелегко было разом охватить то, что рассказал Рош. Всем своим существом он, может быть впервые в жизни, ощущал, как слабы и беспомощны его братья по племени Странников, затерявшиеся в этой огромной таинственной Вселенной.
А ковчег несся дальше по бескрайним водам. В каюте Нояха вдруг отделился от переборки лоскут тьмы: большой ворон с чугунным клювом и круглыми, морковного цвета глазами шагнул в озаренный свечой круг.
— А, это ты, Мудрец, — сказал Ноях.
Мудрец — так звали старого ворона, единственного на ковчеге холостяка, — воистину был мудрецом. На своем птичьем языке он давно уже не разговаривал: то ли забыл его, прожив несколько столетий среди людей, то ли считал ниже своего достоинства говорить с обычными воронами. Он владел человеческой речью, но из многих тысяч слов от него можно было услышать только два: «Кара» и «Жертва». Ими он и обходился почти всю свою жизнь.
Мудрость Мудреца заключалась в том, что он употреблял их всякий раз кстати, то как бы жалея о приносимых человечеством «жер-р-ртвах», то призывая на его голову новые «ка-р-ры». Это его, Мудреца, Ноях выпустил на сороковой день из ковчега, надеясь, что, может быть, старый ворон вернется к нему с доброй вестью. Но тщетны были ожидания. Ворон прилетел ни с чем.
— Ну, Мудрец, что ты сегодня скажешь?
Ворон расправил крылья, вытянул шею и, сверкнув своими морковными глазами, прокричал во все горло, как петух среди ночи, оба роковых слова: «Ка-р-ра! Жер-р-ртвы!»
— Да… наказаны все мы, — подтвердил Ноях.
Затаившаяся боль вдруг вырвалась из его груди:
— Но почему? Почему тьма взяла верх над светом? Еще в первый день, когда господь создавал мир, он сразу отделил свет от тьмы и увидел, что свет хорош. Как же он допустил, создавая человека, чтобы свет и тьма в нем снова смешались? Что ты молчишь, Мудрец?
Ворон наклонил голову набок и шельмовски подмигнул Нояху: я, дескать, знаю, но тебе не скажу.
— Да, — заключил Ноях, — мешок с моими вопросами не полегчал, а сами они стали со временем горше. Где искать ответ? И есть ли он вообще?
И снова напомнило о себе томительное чувство: что-то он забыл там, на погибшей земле.
Ноях стащил через голову шнурок с кожаным мешочком, в котором хранил у сердца горсть земли. Развязав тугой узел, он высыпал ее на ладонь. Что бы сказали его сыновья, увидев отца с горсточкой праха на ладони? Неужели и это для них пустяк, малость?