Но когда кому-нибудь что-нибудь суждено, оно случается даже с царями. Царю в ухо, не про нас будь сказано, залетела муха. Обыкновенная муха, которую можно поймать в доме любого бедняка. То есть беднякам мухи, конечно, не в новинку. Если бы их можно было продавать поштучно, все нищие разбогатели бы. Но в царском дворце, куда не то что муха, но и блоха не проскочит!.. И все-таки, несмотря на гвардейцев у каждой двери и каждого окна, с царем случилась такая напасть, чтобы не сказать — трагедия.
И вот он не ест, не пьет с утра до вечера, не спит по ночам, лежит обложенный со всех сторон пуховыми подушками и слушает, как муха жужжит у него в голове: ж-ж-ж, ж-ж-ж… Лучшие доктора со всего света съехались на консилиум: ощупывают каждую косточку, выслушивают все, что только можно, шепчутся на своем медицинском языке, заглядывают во все старые и новые книги, пробуют одно средство, потом другое, мочегонные, потогонные… муха и бровью не ведет! Хоть бери и разбей царю голову, чтобы ей было куда вылететь. Царь тает на глазах как свеча.
Ну, а первый министр? Чем, вы думаете, занята его министерская голова? Пока суд да дело, он заводит следствие: Откуда в царских хоромах взялась муха? Не иначе, как ее кто-то нарочно подпустил! Но кто? Пошли в ход свидетели, очевидцы, соглядатаи, шпионы… бог знает что! И, конечно, министр дознался, что именно в тот день, когда с царем случилась эта маленькая неприятность, его сапожник доставил на примерку новые парадные сапоги. Потому что царь очень любил парады. Каждый вторник и пятницу играли трубы и устраивался смотр войскам, и понятно, что каждый вторник и пятницу царь надевал пару новых сапог.
На площади имени царевой матери выстраивались полки, и его величество во всей своей амуниции, при шпаге и шпорах, гарцевал перед строем на белом коне и каждый раз выкрикивал одни и те же слова:
— Братцы солдатцы! Враг не дремлет!
И со всех сторон тут же неслось троекратное «ура».
Гремели фанфары, ржали кони, солдаты маршировали… парад!
Но давайте вернемся к нашим сапогам. Потому что про сапоги говорит тот, кому они жмут. А жали они, между прочим, не сапожнику и не царю, а господину первому министру: сапожник, видите ли, был еврей! И в самом деле, кто может подпустить царю муху, как не еврей-сапожник? Вот до чего додумался первый министр и его шпионы! Больше того, он доказал с помощью доброхотов-свидетелей (а таких всегда хватает), что царский сапожник только прикидывался сапожником, а на самом деле был вражеским лазутчиком, только неизвестно чьим. А муха тоже была не просто муха, а что-то вроде биологического оружия, которым враги хотели довести царя-батюшку до слез. Да, сапоги носил царь, давили они министру, а больно пришлось сапожнику.
Но одной невинной души этому Навуходоносору, этому мучителю было мало. Он все так подстроил, что пустяковая история с мухой другим концом ударила по всем евреям царева царства… Что я могу вам сказать? Начались времена Гитлера, хотя до Гитлера, к вашему сведению, оставалось еще лет сто с лишним. По всей стране разослали гонцов с указом, чтобы евреи, от мала до велика, к такому-то числу покинули пределы царства. А нет — им же хуже.
Слушайте дальше. В местечке, где жил мой прадед, его называли «Касрил-санитар». Что вдруг санитар? Смолоду, когда правил еще старый царь, то есть отец того, у которого муха, мой прадед ходил на войну. Если у каждого царя есть своя армия, разве может быть мир на земле? А где вы видели армию без санитара? Вот Касрил и служил при ней санитаром. Он даже спас под огнем одного храброго гусара, за что и получил медаль.
У соседей он считался полудоктором, но из всех лекарств на свете применял только два — банки (сухие, кровяные и прочие) и касторку. Если больному не помогали банки, он давал ему рюмку касторки. Если не помогала касторка, он ставил банки. А если не помогало ни то, ни другое, так больной или умирал, или выздоравливал. Касрил еще утешал его: «Бедняк имеет большое преимущество — или живет, или умирает. А несчастный богач только и знает, что лечится».
Мой прадед вообще любил пофилософствовать, и в местечке его держали не только за полдоктора, но и за целого мудреца. Когда надо было о чем-нибудь поговорить, то бежали не к раввину, а прямиком к санитару Касрилу.
И вот до местечка дошел этот замечательный царский указ, и в каждом доме наступили черные дни. Двери у прадеда не закрывались. Люди шли за советом: что делать? куда податься? как оставить насиженное гнездо, которое свили еще наши предки? За что нам такие испытания?
Но Касрил молчал. День молчал, два молчал, четыре, семь… Вы представляете себе: семь дней слова не вымолвил! А срок уже подступал.
И вот однажды утром, а точнее — на восьмой день великого молчания, снимает Касрил с гвоздя свою санитарную сумку — он принес ее еще с войны, — кладет туда полтора десятка кровососных банок, штоф касторки, несколько печеных картофелин, краюху хлеба, немножко соли в кульке…
Моя прабабушка Сура схватилась за голову. Она, конечно, сразу скумекала, что задумал муженек.
— Касрил, куда тебя несет? Ты лезешь в пасть к фараону! У тебя полный дом детей — что будет с ними?
А он ей:
— Вот ради них и иду! Ради моих детей и всех детей на земле. Бог велик, может быть, он все-таки вспомнит о нас.
И Касрил уже было переступил порог, как вдруг спохватился:
— Суреле, жизнь моя! Возвращаться — плохая примета. Принеси, пожалуйста, мою скляночку с табаком, хоть эта маленькая радость у меня будет.
А табак — и это вы, молодой человек, тоже должны знать — мой прадед Касрил всегда готовил сам. Он, наверное, знал какой-нибудь особенный рецепт. Что он туда примешивал и добавлял, не могу сказать точно, это осталось его тайной. Но даже самые заложенные носы в губернии, стоило им понюхать Касрилов табачок, не могли прочихаться неделю и еще с воскресеньем.
Добравшись до столицы, мой прадед сразу приступил к царскому дворцу. Но не успел он подойти к воротам, как перед ним выросли два гвардейца:
— Стой! Куда?!
Касрил таки был из маленького, очень маленького местечка, но не забывайте, что и он когда-то был солдатом, понюхал, как говорится, пороху. Вот он им и говорит задушевно: так и так, я, мол, тот-этот, а нужен мне царь-государь.
— Не положено! — залпом выпалили гвардейцы.
— Что не положено, мне и без вас известно, — отвечает Касрил. — Знаем службу, стаивали и мы в карауле. А вот начальника позовите, если будет такая ваша милость.
— Не положено!
Тут терпение у Касрила лопнуло. Распахнул он свой субботний лапсердак, а на груди — медаль сияет! Гвардейцы перед ним — сразу во фрунт. Медаль горит — глазам больно. Зажмурились они и уже совсем по-другому, ласково так шепчут:
— Не положено, дядя. Враг не дремлет!
Разозлился Касрил:
— Малхэмо́вес вам дядя, ангел смерти!
И высыпал на их головы мешка два таких словечек, которых сам в былые годы наслушался от своего капрала.
Гвардейцы даже покраснели. А он потом рассказывал прабабушке Суре:
— Все птицы в царском саду разом взлетели и тут же посыпались наземь, словно дождь из камней. Павлины хвосты растеряли, а стекла в окнах зазвенели так, что ума не приложу, как они не побились…
Выскочил на парадное крыльцо генерал с проклятьями на усах:
— Кто посмел? Зарублю! Его величество отдыхать изволят!
Бедняги-гвардейцы чуть штаны не потеряли. А прадед мой Касрил молодцом… глянул только на генерала, и лицо его засияло пуще медали. Хотите верьте, хотите нет, но в этом важном вельможе с орденами и лентами он сразу узнал того юного гусара, которого вытащил полуживым из-под пуль. За что и был награжден медалью. Не зря говорят: лучше золотник счастья, чем пуд золота.
Генерал, само собой, тоже узнал Касрила, но не вдруг: все-таки не один год прошел. Да и жилось прежнему гусару капельку легче, чем когдатошнему санитару, и выглядел он посвежее.
Одним словом, он его признал. Шутка ли — боевой товарищ!
И вот они пошли вдвоем по аллеям прекрасного царского сада. Разговаривают о том о сем и вспоминают цветущие дни своей юности.
Слово за слово — генерал спрашивает:
— Да, чуть не забыл! Чего это ты так горячился у ворот? Его величество даже икать начал от твоих словечек.
— Понимаете, ваше превосходительство, — отвечает Касрил, — я им говорю, что мне надо к царю, а они одно зарядили: «Не положено!»
— Гм-м…. — генерал покрутил свой сивый ус. — К самому царю?
— Ну да, к кому же еще.
— Зачем же тебе, Касрильчик, царь?
— Как, ваше превосходительство? Зачем больной царь может быть нужен здоровому санитару?
Остановился генерал, обозрел Касрила с головы до ног, задержал взгляд на его санитарной сумке с красным, уже местами обтершимся крестом и вдруг как захохочет. Слезы сыпались у него из глаз, как брызги из фонтана.
— Ай, Касрилка! — заходился он, всхлипывая, — Ай, старый санитар!
Мой прадед в свою очередь смотрел на него с удивлением: дескать, что это тебя так разобрало?
— Так, значит, царя лечить пришел? Ай, чудак! Ай, Касрилка! И у тебя, наверно, есть какое-нибудь особенное лекарство?
— Лекарство? У меня даже два, — похвастался Касрил.
Генерал насторожился:
— Что же это за зелья такие?
— Э-э, — пропел дед своим петушиным голоском и лукаво прищурил глаз. — У вас, ваше превосходительство, свои, генеральские тайны, а у меня свои — санитарские.
— Ладно, — решился генерал, — иди за мной. Не знаю, исцелишь ли ты его величество, но хоть повеселишь вдоволь.
«Нехай, — думает про себя Касрил. — Был мудрецом, теперь и шутом побуду. Хорошо, что меня не видит и не слышит моя Сура».
Он поправил ремень сумки и двинулся за генералом по мраморным ступеням крыльца. Идет и вертит головой во все стороны: глаз не оторвешь от этих больших прекрасных картин в золотых рамах, от всевозможных дворцовых диковин — он даже не знал, как они называются и для чего предназначены. То и дело перед ними распахивались все новые двери и они оказывались в новых палатах…