— Так вам, тетя, надо было захватить лестницу.
— Нахал! Я тебя помню еще маленьким шмендриком!
— Какая честь, мадам!
— Смотрите, впереди Пиня-маршалик!
— А дальше?
— Дальше уши не пускают!
— Зашей себе рот, бесстыдник!
— Дальше — музыканты!
— Почему же они не играют?
— Хаим Дуй за капельмейстера!
— Хаим Дуй! Дунь в тромбон!
— Его тромбон давно заржавел!
— А может, он забыл, куда надо дуть?
— Магарыча ждет!
— А жених где же?
— В Америку сбежал!
— Его ведут!
— Зачем водить? Он что, медведь?
— Нет, он сам идет, но дружки его ведут.
— Куда же они ведут жениха? Что он натворил?
— Ой, тетя, вы уже все забыли! К невесте ведут!
— Постойте, а где жареные утки?
— Их хотели пожарить, а они разлетелись! Ха-ха!
Щелкает пальцами Пиня-маршалик.
— Хаим! Дуй!
Капельмейстер поднимает тромбон и взмахом левой руки дает отмашку. Оркестр врезает:
Гей, гей, гей!
Радуйся, мир,
Собирайся на пир!
О нужде забудем,
Веселиться будем,
Гей!
Музыканты играют, маршалик надрывается:
Хоть полны карманы дыр,
Собирайся, мир, на пир!
А ты, барабанщик,
Бей бим-бам!
Красавица невеста,
Улыбнись и нам!
Гей!
Свадебная процессия приближается к большому красивому дому. Маршалик, музыканты, жених с дружками, а за ними весь народ поднимаются во мраморным ступеням. Реб Мотл и глазом не успел моргнуть, как толпа его подхватила и потащила за собой. Он упирается, хочет вырваться из потока, бьется как рыба об лед, работает локтями и ногами…
В конце концов все втискиваются в высокий светлый зал. Рабинович, ни живой ни мертвый, тяжело переводит дух. Пуговицы на рубахе отлетели, штаны перекручены и смяты. Но что поделаешь? Главное, кости целы.
Свет в зале гаснет, и поднимается занавес.
Посреди пустой сцены стоит перевернутая кадка для теста. На ней — подушка, а на подушке, как на облачке, сидит с закрытым лицом невеста. Смысл этого обряда понятен реб Мотлу: как всходит тесто в деже, так и будущая семья должна дать хорошие всходы.
— Смотрите, смотрите! — перешептываются в партере. — Как она хороша!
— Красулечка!
— Чистый алмаз!
— Тьфу-тьфу! Нивроко!
— Дай бог счастья!
— А какой наряд! Всех денег на земле не хватит купить его!
— Какой венчик!
— А туфельки на ногах! Прямо две золотые рыбки!
— Наверно, импортные!
— Ну да, из комиссионки…
— Что за перчатки! Только принцессы носят такие перчатки!
— И как ей идет быть невестой!
— Смешные люди! Кому не идет?
— Нивроко, тьфу!
Невесту окружают подруги. Одни держат горящие свечи, а другие расплетают ее длинные косы.
На сцене появляется маршалик. Он снова, как фокусник, щелкает пальцами, и перед ним вырастает скрипач, заводит скрипку под горло, наклоняет голову, вскидывает смычок и на мгновение замирает, как черная птица на вершине горы. Воцаряется тишина. Дрогнули фалды фрака, скрипач провел смычком по струнам — птица взмахнула крылом…
Невеста-жизнь, невеста-жизнь, ой-вэй! —
затягивает маршалик тонким голоском.
Сейчас тебя поведут к хуппе!
Ах, скрипка-скрипочка — как она плачет-надрывается! Каждый звук — что горячая слеза на ресницах. Вот мелодия взмывает ввысь, а вот она уже качается, как лодочка на волнах, на расплетенных волосах невесты. Женщины всхлипывают, плачут, сморкаются… Маршалик хитро подмигивает публике:
Высоко летает птица,
А больной идет лечиться,
А неряхи варят суп —
Дым столбом валит из труб!
И этот плач взрывается смехом.
— А все-таки — где жених?
— И правда — где?
— По дороге потеряли…
— Была бы невеста…
— А я не гожусь?
— Разбойник! Родная жена тебе надоела?
— Может, он боится?
— Ничего, трудно только первые пятьдесят лет.
— Да вон он стоит!
— Где? Где?
— Вот, к стенке жмется!
— Хорошенькое дело! Невеста сегодня одна будет спать?
Во мгновение ока два парня, два богатыря подхватывают Рабиновича под мышки и чуть ли не на руках несут к сцене. Еще миг — и он стоит перед невестой, не в силах и рукой. шевельнуть. «Какой я жених? Что они из меня чучело делают?»
Он пытается что-то сказать, объяснить, но язык словно присох к нёбу.
— Чего же ты ждешь? — спрашивает маршалик. — Не хочешь глянуть на свою невесту? А вдруг ее подменили, как Рахиль Иакову?
И реб Мотл, сам не понимая зачем, подходит к невесте и дрожащими руками приподнимает вуаль…
Боже праведный! Из-под вуали в упор смотрит на него ухмыляющаяся, с сигаретой в зубах, усатая физиономия Давида Иосифовича, его зятя.
— Вы, папа, хотели хуппу? Так ведите меня к хуппе!
Зрители лопаются от смеха. Музыканты играют, маршалик голосит:
Ева яблочко Адаму
Очень вкусное дала.
Только глянул он на даму —
Кругом голова пошла.
Ева, Ева, ей-же-ей,
Там, где Ева, — там и змей!
Зрители становятся в круг и прихлопывают в такт песне.
Сделал бог ему жену,
Ахнул парень: «Ну и ну!
Раз-два-три-четыре-пять,
Надо ребра посчитать!»
Ева, Ева, ей-же-ей,
Там, где Ева, — там и змей!
Хоровод кружится вокруг реб Мотла, и, как факелы, мелькают перед его глазами красные, возбужденные лица. Его бросает в жар, в ушах звенит. Звенит колокольчик Лейзера-водовоза.
…Обливаясь холодным потом, реб Мотл вскакивает с постели. Хватается за будильник. На циферблате — четверть одиннадцатого. Звонок не умолкает. Звонят в дверь.
— Добрый день, Мотл. Я тебя не разбудил?
— Это ты, Рувим? Ничего, проходи. Я сегодня проспал все на свете.
Рувим Фрадис — земляк Рабиновича и его давнишний друг, маленький крепкий старичок с румяным лицом и гладко выбритыми щеками. Его когда-то рыжие волосы поседели, и голова словно покрыта цыплячьим пухом. Фрадис вышел на пенсию в тот же год, что и старый Мотл. Если портного Рабиновича знали все мужчины в городе, то доктора Фрадиса до сих пор с благодарностью вспоминают многие женщины.
— Твоего внука, я слышал, можно поздравить?
— Да, вчера было обручение. Бог даст, через две недели свадьба. Но извини… я даже не успел прибрать постель.
— Это ты меня извини. Но где же Марик, где жених?
— Разве его теперь удержишь дома? Наверно, усвистал к своей Мариночке.
Рабинович убирает постель и садится на край дивана.
— Кстати: откуда ты знаешь?
— Твоя Люба позвонила мне с работы.
— Люба? — переспрашивает Мотл. — Прямо с работы? Ну-ну… А больше она ничего не рассказывала?
Рувим медлит. В эту минуту он похож на целый консилиум врачей, который решает: открыть больному диагноз или утаить?
Наконец он выбирает компромиссный вариант.
— Люба еще сказала мне, что вчера ты чуточку перебрал. Я и подумал: может, нужна моя помощь?
— Вот оно что? Значит, ты пришел как врач? Но разве ты нормальный врач? Ты дамский доктор!
Друзья смеются.
— Ой, Рувим, — вздыхает Мотл. — Смотрю на тебя и вспоминаю нашу молодость. Где они, те годы? И сколько их осталось?
— Не ропщи, старина. К жизни надо подходить философски. Вечно никто не живет.
— Хороша жизнь, к которой уже надо подходить философски! Впрочем, ты прав: мед сладок, но пальцы не стоит себе откусывать.
Он встает с дивана и потирает руки.
— Знаешь что, Рувимчик? Мне пришла в голову одна мысль.
— Это интересно…
— Скажу, как тот пропойца: сколько выпил вчера, не помню, но сегодня у меня и росинки во рту не было.
— Товарищ Рабинович! Я вижу, к старости вы становитесь настоящим алкоголиком.
— Ничего! Лучше капля коньяка, чем двадцать капель валерьянки.
Вскоре друзья уже сидят за столом и реб Мотл наполняет рюмки.
— Как тебе нравятся эти выпивохи? — он поднимает бутылку, — Пили весь вечер — и не смогли одолеть. Впрочем, и мой отец, мир праху его, покупал на пасху литр вина, а к пятидесятнице имел уже три литра уксуса.
Рувим берет слово:
— Ну, дедушка, в первую голову я хочу пожелать твоим внукам здоровья и счастья.
— А во вторую?
— Во вторую — пусть они всегда помнят тех, кто подарил им жизнь. За твоих детей!.. И еще одно я хочу им пожелать: пусть они с честью и гордостью тянут дальше золотую нить поколений, чтобы она никогда не прерывалась… Дай я тебя поцелую, мой старый друг!
Как Рабинович ни посмеивался от высокопарности дамского доктора, при последних словах Рувима он не удержался и пустил слезу. А почему бы и нет? От таких слез, говорят, прибавляется здоровья.
После первой рюмочки и хорошей, с вчера оставшейся закуски разговор идет как по маслу.
— Ты полагаешь, Рувим, я не догадываюсь, почему Люба тебе позвонила? Она хорошо меня знает. И я тоже понимаю, что ее жмет. Да-да, мое желание поставить хуппу!
Рувим навостряет уши.
— И правда, что ты вдруг ухватился за эту хуппу? Сейчас другое время, другая жизнь…
— Да, Рувеле, жизнь действительно другая… был бы только мир на земле. — Рабинович задумывается. — Но послушай: вот они, Мариночка и Марик, распишутся. Родители устроят им красивую свадьбу с фотографом. И все запомнят этот счастливый день. Но фотографии пожелтеют и выцветут. А ведь есть еще что-то, что не должно умирать и забываться. Вот ты говорил про золотую нить…. Мир начался не вчера и, бог даст, кончится не завтра. Сейчас много толкуют об одиночестве человека, о том, что он живет как на необитаемом острове. Люди закупорились в своих норках со всеми удобствами и не хотят знать даже ближайших соседей. Но я тебе скажу больше. Беда не в том, что человек одинок в пространстве. Хуже то, что он одинок и во времени. Посмотри вокруг — что ты увидишь? Мебель. Загляни в завтра — ты увидишь только туманные мечтания. Оглянись назад — что ты помнишь? А почти ничего!.. От одиночества есть одно спасение — память. Но и она не может витать в облаках. Она должна за что-то цепляться: за старые стены, за вечные книги, за древние обычаи, которые могут сегодня казаться бессмысленными, но ведь и вчера и позавчера люди носили голову на плечах не только для того, чтобы ее терять. Кто говорит о том, чтобы жить вечно? Никто. Но влачить только свой срок, как животное, не продлеваясь ни в будущее, ни в прошлое?.. Я вырос на земле, я знаю свой корень. И я не хочу, чтобы Марик и Марина чувствовали себя одинокими в этом мире…