Она молилась, молилась, но так и не смогла принять их веру. Богу оказались не нужны ее молитвы. Она была готова все бросить, чтобы доказать Богу свое смирение и снискать Его любовь, но Он не ответил. Ни разу, ни словом, ни знаком, не дал понять, что слышит ее, видит ее борьбу и принимает ее жертвы. Он убивал ее молчанием. Она была недостойна. Он отверг ее, оставил ее один на один с этими грязными мыслями.
Май-Бритт пошла на кухню. Там оставалось немного жареного мяса, она отрезала кусок и положила себе на язык. Слегка поджаренная корочка. Вернувшись в кровать, она откинулась на спинку и подождала немного, пока кусок станет мягким и теплым от слюны, а потом закрыла глаза и проглотила.
Недолгий миг удовольствия.
Несколько раз она просыпалась оттого, что ее руки касались лона. Ее накрывал красный как кровь стыд. Почему она родилась в теле с больными наклонностями? Почему Бог не любит ее? Почему Он наказал ее родителей, ведь она готова пожертвовать всем?
Однажды ночью она проснулась, когда было поздно. Проснулась в момент стыда.
Мать разговаривала с ней во сне.
Они видели все, что она делала.
Огромный зал. Она сидит на стуле, кругом вода. Она не может двигаться. Что-то с правой ногой, что-то мешает ей уйти. Ее пугает какой-то звук, и она смотрит вверх. Он стоит прямо перед ней в черном костюме, такой огромный, что она не решается заглянуть ему в глаза. Ей хочется убежать, но что-то не так с правой ногой, она неподвижна. А позади него на земле лежит истерзанный человек в белых одеждах, изорванных в клочья. Из колотых ран на его руках течет кровь, от которой вода становится красной, он смотрит на нее и молит о помощи.
Голос огромного громоподобен.
«Иисус умер на кресте за твои грехи, за то, что тебя совратили твои же руки, и за твое грязное вожделение».
Сзади нее раздается какой-то звук. Собрались люди, это из-за нее, из-за того, что она сделала. Их взгляды жгут ей затылок.
«Существует три вида любви — наша любовь к Богу, любовь Господа к нам и чувственность — то, что отвращает нас от Бога».
Вода поднимается. Чуть в стороне сидят сложив руки ее родители. Они жалобно глядят на огромного мужчину, моля его о помощи.
«Вожделение постыдно, так как не зависит от воли. Добродетель требует полного контроля над телом. Ты понимаешь это, Май-Бритт?»
Эхо ее имени наполняет помещение, но сама она ответить не может. Что-то ее душит. Люди, которые стоят позади нее и которых она не видит, водружают свои руки ей на голову.
«До первородного греха Адам и Ева размножались без вожделения, без плотского желания, на которое мы сейчас обречены, и их тела подчинялись их воле».
Вода неумолимо поднимается. Истерзанный человек исчезает, ей хочется броситься к нему, помочь, но она не может. Ноги не слушаются, ее удерживают чужие руки. Еще немного, и родители тоже исчезнут, утонут по ее вине, потому что это она позвала их сюда, ей нужна была их помощь.
«Тебе следует научиться взращивать и беречь отношения с Богом, ты должна очистить свою грешную душу. Истинный христианин стремится спастись от проклятия полового чувства. То, что ты совершила, грешно, ты сошла с праведного пути».
С грохотом рушатся стены, в помещение льется вода. Ее родители неподвижно и обреченно ждут, когда их накроет водой. Ей нечем дышать — не дышать, не дышать!
Она проснулась, лежа на спине. Попыталась перевернуться на бок, но тело мешало. Большая подушка упала на пол, а сама она стала беспомощной заложницей собственного веса. Как упавший на спину жук, она тщетно пыталась вернуть себе власть над ситуацией, напряжение сжигало последний кислород в легких. Она сейчас задохнется. Умрет, погребенная под тяжестью собственного тела. Тела, которое — не важно, худое или толстое — всегда было ее тюрьмой. Оно победило. Получило желаемое, подчинило ее себе, заставило покориться, сдаться.
Ее найдут здесь. Эта чертова Эллинор обнаружит ее утром и расскажет всем, что она умерла в собственной постели, задушенная собственным жиром.
Вечный стыд.
Из последних сил напрягшись, она все-таки перевернулась на бок и с грохотом упала на пол. Левая рука оказалась прижата, но она не чувствовала боли — только освобождение оттого, что в легкие пусть с трудом, но снова поступает воздух.
Саба с беспокойным воем бегала вокруг нее. Саба. Любимая Саба. Верный друг, который всегда рядом. Но Саба ничего сделать не могла. Май-Бритт придется лежать и ждать, пока не придет Эллинор. Но она не умрет.
Время тянулось медленно. Левая рука онемела, но Май-Бритт боялась пошевелиться и снова оказаться на спине. В конце концов ей все же пришлось совершить минимальное перемещение, чтобы восстановить кровообращение в левой руке. Хуже всего была боль в спине. Ноющая боль, которая в последнее время мучила ее постоянно, а иногда мешала ходить.
Ей повезло. Эллинор пришла рано. Часы у кровати показывали начало десятого, когда она услышала, как открывается наконец замок.
— Это я!
Май-Бритт не ответила. Эллинор все равно сейчас ее обнаружит. Ей было слышно, как Эллинор ставит на кухонный стол пакеты с едой и здоровается с поспешившей навстречу Сабой.
— Май-Бритт?
Через секунду она появилась в спальне. Май-Бритт видела, что она испугалась.
— Господи, что случилось?
Она присела рядом на корточки, но пока не прикасалась к ней.
— Боже правый, сколько вы так лежите?
Май-Бритт не могла говорить. Унижение лишило ее речи. Затем она почувствовала на себе руки Эллинор, и это было так ужасно, что захотелось закричать.
— Не знаю, получится ли у меня поднять вас. Наверное, нужно позвонить дежурному.
— Нет!
От этой угрозы у Май-Бритт резко повысился адреналин, и в поисках опоры она протянула руку к изголовью кровати.
— Сами справимся. Попытайтесь подложить подушку мне под спину.
Эллинор действовала очень быстро, и в следующее мгновение Май-Бритт уже полусидела. От боли в спине хотелось кричать, но она, сжав зубы, продолжала бороться. Они действовали вместе. Подкладывали новые подушки, это заняло почти полчаса, но у них получилось. Без дежурных санитаров и их омерзительных прикосновений. Когда Май-Бритт, тяжело дыша, опустилась наконец в кресло, она испытывала неведомое доселе чувство.
Она была благодарна.
Благодарна Эллинор.
Которая не должна была этого делать, по правилам ей следовало позвонить дежурному. Но она не сделала этого ради Май-Бритт, и они сами справились.
Это слово пришлось извлекать из глубины.
— Спасибо.
Произнося его, Май-Бритт не смотрела на Эллинор — иначе ей не удалось бы его выговорить.
В последующие часы они почти не разговаривали. Они вдруг стали одной командой, справились с проблемой вместе — и это заставило Май-Бритт ослабить оборону. Однако в этом таилась некая угроза. Если ослабить контроль, Эллинор сможет воспользоваться тем, что Май-Бритт у нее в долгу. И потом, это не значит, что они стали друзьями. Отнюдь. У нее уже есть Саба, и больше ей никто не нужен.
Чтобы разобрать пакеты с продуктами, сил не было, и она услышала, как их начала распаковывать Эллинор. Потом открылась дверь холодильника.
— Ой, сколько еще всего осталось.
— Могу все съесть, если вам от этого станет легче.
Май-Бритт прикусила язык, она не хотела, это вырвалось само собой. Ей хотелось взять свои слова назад. Но сама мысль о том, что она в них раскаивается, была мучительной. Она теперь в долгу. Это может стать невыносимым.
В дверях показалась Эллинор.
— Я просто удивилась. Из-за еды. С вами все в порядке, вы не заболели?
Май-Бритт смотрела на письмо. Это из-за него. Из-за непрочитанных, отброшенных слов и из-за тех, которые она прочитала против собственной воли. Даже еда больше не утешала.
— Что мне купить в следующий раз?
— Мясо.
— Мясо?
— Только мясо. И больше ничего.
Она по-прежнему сидела в кресле, а Эллинор занималась уборкой, стараясь действовать как можно незаметней. Май-Бритт чувствовала ее обеспокоенные взгляды, но не обращала на них внимания. Она знала, что не получит желаемого — что в службе социальной помощи никогда не допустят, чтобы ей купили только мясо. Ей уже давно приходилось бороться с ними за то, чтобы получать именно ту еду, которую хотелось ей, а уж последнее пожелание явно переходило все границы.
Но только мясо могло избавить ее от этих мыслей, которые вновь ею овладели.
Эллинор уже собралась уйти, но неожиданно заколебалась и вернулась в комнату:
— Послушайте, я оставлю вам свой мобильный номер на тумбочке рядом с телефоном. Мало ли что случится.
Она ненадолго скрылась в спальне.
— Ну, до послезавтра.
Она вышла в прихожую и, уже открыв входную дверь, крикнула в сторону гостиной:
— Кстати, беруши, которые вы заказывали, я оставила на кухонном столе. До свидания!
Май-Бритт не ответила и, к собственному ужасу, почувствовала, что готова расплакаться. Огромный ком застрял в горле и заставлял ее гримасничать, так что пришлось закрывать лицо руками, пока Эллинор не ушла.
Она повергала Май-Бритт в растерянность. Этим своим непоколебимым дружелюбием, которое не исчезало, как бы Май-Бритт себя ни вела. Это вызывало подозрение — Эллинор явно на что-то рассчитывает. Она была похожа на рекламный листок, брошенный в почтовый ящик, — с буквами в завитушечках, адресованными как бы ей одной, персонально. Дорогая Май-Бритт Петтерсон! Мы имеем честь предложить вам фантастическую… Чем привлекательнее звучит предложение, тем оно подозрительнее. В потоке продуманных фраз всегда прячется крючок, и чем сложнее его обнаружить, тем больше поводов для бдительности. Исключительно из благожелательности не делается ничего. Во всем скрыт определенный интерес. Так устроен мир, и каждый стремится сделать все возможное, чтобы получить свой кусок пирога.
Эллинор и есть такая рекламная листовка.
У Май-Бритт нет оснований доверять ей.